Падение Римской империи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Средиземноморские ценности постепенно проникали в жизнь провинций многими другими путями. В римских религиозных культах живущие отделялись от мертвых, поэтому, например, кладбища в новых городах никогда не находились в их пределах. Обычай быстро становился частью нового образа городской жизни. Если говорить о более светских вещах, то привычка делать из зерна хлеб, а не похлебку аналогичным образом распространилась к северу по мере усвоения римского образа жизни вместе с изменениями в кухонной утвари и кулинарной технологии, которые для этого требовались.

Изменения в завоеванных провинциях приводили, таким образом, к тому, что их жители перестраивали свою жизнь в соответствии с римскими образцами и системой ценностей. В течение одного или двух столетий завоеваний вся империя стала вполне римской. Старая «Начальная книга английской истории» дает живое изображение римской Британии, конец которой неожиданно настал в V в. с уходом легионов и заменой римских топонимов (на иллюстрации — уходящие римские солдаты и сломанные милевые столбы, как я припоминаю). Но эта картина случившегося ошибочна. Во времена поздней империи римляне Британии были не иммигрантами из Италии, а местными жителями, усвоившими римский образ жизни и все связанное с ним. Причиной их угасания стал вовсе не уход римских легионов с острова. Британия, как и все, что находилось между Адриановым валом и Евфратом, перестала быть римской лишь формально, в силу «оккупации».

Комит третьего класса

Наконец Симмах отправился домой в начале 369 г. Он увидел расцвет римского мира в долине Мозеля. Сенатское посольство выполнило свою цель, и его главу со всею пышностью принимали император и многие вельможи. Выполнение посольской миссии по делам своего города особо отмечали в послужном списке, то же произошло и с Симмахом, который также вернулся в Рим с почетным титулом: во время визита Валентиниан сделал его comes ordinis tertii, «комитом третьего, класса». Комиты (comites) были особой группой лиц, сопровождавших императора, созданной Константином; принадлежность к ней поначалу являлась почетным признаком благоволения властителя, но некоторые соответствовали определенным должностям. В конце концов задача была выполнена как надо, и из писем Симмаха мы видим, как он использовал связи, приобретенные при дворе Валентиниана. С учетом того, как много знал Симмах о всемогущем и всемилостивом, молодые люди, заканчивавшие высшее образование в Риме, искали его и добивались от него рекомендательных писем. Сенатор делал карьеру, одалживая других.

Не меньшее значение имели для него связи, которые он завязал при дворе с галльским ритором Авзонием. Однако в дошедшей до нас переписке, в остальных случаях носившей дружеский характер, есть письмо, последнему не соответствующее. Вскоре после возвращения в Рим Симмах писал своему другу:

«Вот и «Мозелла» твоя, освященная бессмертными стихами твоими, у кого летает по рукам, у кого таится в складках тоги, и только мне никак не попадет на язык. Отчего же ты обездолил меня этою своею книжкою? То ли я кажусь тебе так глух к Музам, что и оценить ее не могу, то ли так недобр, что похвалить не могу? Худого же ты мнения как о способностях моих, так и о повадках» (Symm. Epist. I. 14. Пер. А. В. Артюшкова под ред. и с доп. М. Л. Гаспарова).

«Мозелла» уцелела и была признана величайшим произведением Авзония. В ней он следовал устоявшейся поэтической традиции, изображая эту большую реку как то, что позволяет воздать хвалу всему краю. Следовательно, хотя она и описывается весьма подробно, едва ли это поэма о красоте природы, скорее о красоте иного рода — о среде, которую создал человек во взаимодействии с природой: характерный взгляд для общества, которое, как мы видели, усматривало качества цивилизованного человека не столько в природном даровании, сколько в старательном совершенствовании. Перечислив в знаменитом пассаже все виды рыб в реке, Авзоний изображает долину в целом:

В числе римских скульптур Трира сохранилась резная баржа для перевозки вина на Мозеле, с гребцами и бочками.

Затем Авзоний переходит к описанию изящных вилл, выстроившихся в ряд на берегу реки:

Кумы и Байя (оба на берегу Неаполитанского залива), последняя — знаменитый курорт, имели гидротехнические сооружения для проведения досуга и предназначались для богатых и видных лиц Рима (и тот и другой город были основаны греческими колонистами с Эвбеи в VIII в. до н. э.), а потому Авзоний подчеркивал: Мозель мог успешно соперничать с тем лучшим, что остальная империя предлагала римлянину для цивилизованной жизни в сельской местности. Заметим, что, по мнению Авзония, сельская жизнь близ Трира не превращалась в характерный для греков (с точки зрения римлян) порок потакания своим слабостям.

После путешествия по сельской местности мы достигаем самого Трира:

Квинтилиан (жил примерно в 35–95 гг. н. э.) был знаменитым адвокатом, систематизировавшим многие правила риторики, по которым строилась изысканная латынь Симмаха и Авзония^{42}. Авзоний говорит нам, конечно, что Трир богат теми особыми римскими доблестями, повсеместное усвоение которых лежало в основе тех революционных изменений, нами сейчас рассмотренных: изысканная речь и нравы, власть закона, местное самоуправление, осуществлявшееся равноправными гражданами. Говоря кратко, если брать земледелие, села, главный город, то мозельский край полностью цивилизовался на римский манер.

Мы не знаем наверняка, почему Авзоний не отправил Симмаху экземпляр «Мозеллы», но я рискну высказать предположение. Во время своего пребывания на рейнской границе Симмах несколько раз произносил перед императором и двором речи, фрагменты трех из которых сохранились в одной дошедшей до нас в поврежденном виде рукописи с текстом его речей. Эти отрывки представляют нам интересную картину воззрений Симмаха нато, как в Риме смотрели на приграничные земли у Рейна. В первой речи он резюмирует: «Если ты хочешь постичь словесность, говорит Цицерон, то для изучения греческого нужно ехать в Афины, а не в Ливию, а латинского — в Рим, а не на Сицилию». Или еще более обобщенно: «Отправляясь на Восток к своему непобедимому брату [Валенту], ты [Валентиниан] быстро преодолеваешь путь по полуварварским берегам непокорного Рейна… ты возвращаешься к старым средствам, когда империя создавалась силою оружия».

Для Симмаха Рим был центром римской цивилизации, квинтэссенцией которой являлся латинский язык, и «полуварварским» приграничным провинциям надлежало защищать его любою ценой. Легко представить себе, как при дворе Валентиниана восприняли молодого заносчивого сенатора, который приехал на север читать лекцию о том, как они служат римскому духу. Очень вероятно, что Авзоний не отправил Симмаху экземпляр «Мозеллы» в пику манере, усвоенной последним в год его пребывания на границе. Трир и его окрестности не были «полуварварскими», как это изображал Симмах, но являли собой царство подлинной римской цивилизации. Особо обращает на себя внимание, что Авзоний сравнивает виллы на берегах Мозеля с виллами на курорте в Байи — Симмах постоянно останавливается на том, насколько ему по сердцу один из его домов там^{43}. Его похвалы прелестям Байи должны были задевать обитателей Трира. Если Авзоний решил сыграть с ним шутку, когда тот благополучно отбыл в Рим, то этот пассаж мог выглядеть обвинением Симмаха и других важных персон, чьи имена не раз встречались в его разговорах, в потворстве своим слабостям в духе греков.

Неудивительно, что Авзоний не отправил Симмаху свою поэму. У него были на руках все козыри, и все, что мог сделать Симмах в ответ, прочитав наконец поэму, так это немного поиронизировать:

«Никогда бы я не поверил чудесам, которые поведываешь ты об истоке и течении Мозеллы, если бы не знал, что ты не умеешь лгать — даже в стихах… Я не раз бывал в твоем застолье и дивился выставленной тобой снеди… но не видел таких рыбных пород ни разу. Если не было их на блюдах, то когда же появились они в стихах?» (Symmach. Epist. I. 14).

Если оставить в стороне вопрос о рыбах, «Мозелла» Авзония показала, каковы настроения треверской аудитории, и соответствующие награды не замедлили последовать. Комитство Симмаха ненадолго поставило его выше Авзония. Однако «комит третьего класса» красиво звучало, но наделе мало что давало, а вскоре после опубликования «Мозеллы» ее автор стал комитом и квестором. Квесторы были чиновниками правового ведомства первого класса и занимали положение, соответствовавшее положению комита первого класса. Затем, после смерти Валентиниана в 375 г., императором стал старший ученик Авзония Грациан, и семья поэта воспользовалась возможностями непотизма до такой степени, что это превосходит всякое воображение. Сам Авзоний стал префектом претория (первым министром) Галлии, а впоследствии Галлии, Италии и Африки (необычное сочетание). Одновременно его сын занял пост первого министра в Галлии, а затем первого министра в Италии; его отца, уже достигшего девяностолетнего возраста, назначили на должность первого министра в Иллирике (Западные Балканы), а его зятя — заместителем первого министра в Македонии, племянника — главой императорского казначейства. Такое очевидное сосредоточение власти в руках семьи невозможно было предсказать в 371 г., но искусно проводимая в «Мозелле» линия оказалась достаточной, чтобы убедить Симмаха, что ему стоит умерить свой сарказм. Его письмо с выражением жалобы заканчивалось похвалой стихам, а за этим посланием последовало немало других, более дружественных. Авзоний обладал слишком важными и полезными для Симмаха связями при дворе, чтобы воротить нос и ссориться из-за нескольких рыб.

Сенатская миссия Симмаха и обмен литературными текстами, которым она завершилась, показывают нам, таким образом, корни тех изменений, которые произошли в римском мире за 400 лет со времен Юлия Цезаря. Повсюду активное усвоение римских ценностей делало из провинциалов настоящих римлян. В этом историческом феномене отразился подлинный дух империи. Первоначально завоеванные и подчиненные легионами, местные народы продолжали строить римские города и виллы и жить жизнью римлян в собственных общинах. Это произошло не за один день, тем не менее относительно быстро (в течение двух — четырех поколений), если говорить об империи, история которой продолжалась 450 лет. Следует подчеркнуть, что новые подданные вместе с прочим усваивали и общеизвестные достоинства латинского языка. Не только немногие из богатейших людей посещали занятия в образовательных учреждениях метрополии — их можно сравнить с индийскими князьями в Итоне или представителями азиатской элиты в Гарварде или Массачусетс ком технологическом институте, — точные копии таких заведений создавались в провинциях. Со временем их преподаватели становились знатоками такого уровня, что, как в случае с Авзонием, провинциалы могли наставлять людей из метрополии.

Этот изумительный прогресс изменил того, кто подразумевался под римлянином. Ведь одна и та же политическая культура, стиль жизни и система ценностей установились более или менее на огромной территории от Адрианова вала до Евфрата, и ее обитатели по закону являлись римлянами. «Римляне» представляли собой теперь не узко понимаемый этноним, а целостную культурную общность, доступ в которую был теоретически открыт любому. Отсюда вытекает наиболее важное следствие того, что империя удалась: новые римляне, став таковыми, оказывались вынуждены утверждать свое право на участие в политической жизни, чтобы обрести блага, которые давала доля власти в таком огромном государстве. Еще в 69 г.^{44} вспыхнуло большое восстание в Галлии, одной из причин которого явилось осознание новой идентичности. Восстание потерпело поражение, однако к IV в. баланс сил изменился. В Трире Симмаху недвусмысленно дали понять, что «лучшей частью человечества» является не только сенат, но и цивилизованные римляне по всей империи.

Глава вторая

Варвары

В 15 г. н. э. римская армия под командованием Германика Цезаря, племянника правившего тогда Тиберия, достигла Tetobergiensis Saltus (ныне Тевтобургский лес в 300 километрах к северо-востоку от Трира). За шесть лет до того три полных римских легиона под руководством П. Квинтилия Вара, насчитывавших вместе со вспомогательными отрядами, вероятно, 20 тысяч человек, были уничтожены в одной из самых знаменитых битв древности.

«Они вступают в унылую местность, угнетавшую и своим видом, и печальными воспоминаниями. Первый лагерь Вара большими размерами и величиной главной площади свидетельствовал о том, что его строили три легиона; далее полуразрушенный вал и неполной глубины ров указывали на то, что тут оборонялись уже остатки разбитых легионов: посреди поля белели скелеты, где одинокие, где наваленные грудами, смотря по тому, бежали воины или оказывали сопротивление. Были здесь и обломки оружия, и конские кости, и человеческие черепа, пригвожденные к древесным стволам. В ближних лесах обнаружились жертвенники, у которых варвары принесли в жертву трибунов и центурионов первых центурий. И пережившие этот разгром, уцелев в бою или избежав плена, рассказывали, что тут погибли легаты, а там попали в руки врагов орлы; где именно Вару была нанесена первая рана, а где он нашел смерть от своей злосчастной руки и обрушенного ею удара; с какого возвышения произнес речь Арминий, сколько виселиц для расправы с пленными и сколько ям было для них приготовлено»^{45}.

Бойня была делом рук коалиции германских вождей во главе с Арминием, предводителем херусков, небольшого племени, жившего между реками Эмс и Везер, что на территории нынешней Северной Германии. Древнеримские источники, в которых описывалось поражение, были заново открыты и стали более широко использоваться в XV и XVI вв. латинистами, и Арминий, более известный как Hermann (Герман) — делатинизированная форма его имени, с этого времени сделался символом германской государственности. С 1676 по 1910 г. было создано ни много ни мало семьдесят шесть опер, прославлявших его подвиги, и в XIX в. огромный памятник в его честь поставили рядом с небольшим городом Детмольдом в центре того, что сейчас называется Тевтобургским лесом. Первый камень в его основание заложили в 1841 г., а открытие монумента состоялось в 1875 г., через четыре года после разгрома Бисмарком Франции и объединения немецкоязычного мира Северной и Центральной Европы под властью прусской монархии. Двадцативосьмиметровая медная статуя Германа стоит на каменной базе такой же высоты, а сама она находится на вершине четырехсотметрового холма. Сооружение напоминало о том, что успех осуществленного в XIX в. объединения Германии был повторением происшедшего в римскую эпоху.

На самом деле памятник Арминию стоит не в том месте, где произошла битва. Название «Тевтобургский лес» лесистая местность вокруг Детмольда впервые получила в XVII в., поскольку люди стали строить догадки по поводу локализации знаменитого сражения древности. Благодаря некоторым сенсационным находкам место сражения частично удалось установить в 70 километрах к северу от тех мест. У самого Оснабрюка на северном побережье Германии равнину окаймляет возвышенность, известная как Вингебирге. Начиная с 1987 г. на площади в 6 км в длину и 4,5 км в ширину в северной ее части, низине Калькризе-Ниведде, стали находить большое число римских монет и различных предметов вооружения. В южной части равнины находится стометровый холм Калькризе-Берг, в античные времена покрытый густым лесом. У северного его спуска шла полоска песчаной почвы, в некоторых местах столь узкая, что только четыре человека могли пройти по ней в ряд. На другой стороне находилось большое торфяное болото. В 9 г. н. э. римские войска двигались с востока на запад по узкой тропинке (путь ей указывали проводники, которых дал Арминий — он убедил Вара, что всем сердцем стоит за интересы Рима), когда попали в засаду между лесистыми склонами с южной стороны и торфяным болотом с северной. Как говорится в нашем лучшем источнике, сражение длилось четыре дня. Поначалу римляне, несмотря на тяжелые потери, продолжали сохранять порядок и уверенно двигаться вперед. На четвертый день, однако, стало ясно, что армия окружена и обречена. В этот момент Вар, предоставив войскам делать то, что они сочтут наилучшим для спасения, предпочел покончить жизнь самоубийством, чтобы не попасть в руки врагов. Немногие выжили, чтобы поведать о случившемся^{46}.

Эта катастрофа воспринималась как более масштабный вариант того, что произошло с людьми Котты, которых таким же образом 63 года назад завели в места, где невозможно было обороняться. Долговременные последствия оказались, однако, различными. Если эбуроны и треверы были в конечном счете завоеваны, начали изучать латинский, носить тогу и строить города, пользовавшиеся самоуправлением, то с херусками Арминия этого не произошло. В позднеримский период пространство между Рейном и Эльбой по-прежнему не входило в состав империи, его материальная культура не несла на себе никаких характерных примет римской цивилизации. Обозначившийся в древности водораздел в Европе до сих пор дает о себе знать в современном разграничении между романскими языками, происходящими от латинского, и германскими. Все это, казалось бы, позволяет объяснить, почему в V в. Западная Римская империя уступила место нескольким королевствам-преемникам, этническую основу которых составляли носители германских языков. Римские легионы не смогли подчинить Германию к востоку от Рейна в период завоеваний, поскольку ее жители оказали им отчаянное сопротивление и в конечном счете расквитались с ними сполна разрушением империи. Такое объяснение давали, разумеется, немецкие националисты XIX в. Выдвинутое и обоснованное учеными, оно пришлось по сердцу и более широкой аудитории. Феликс Дан, чей фундаментальный труд о германском королевстве остается классическим, написал также знаменитое эссе «Война против Рима (Ein Kampf um Rom)», которое выдержало множество изданий в конце XIX — начале XX в.^{47}.

Однако в связи со всем этим возникает одна неудобная мысль: если бы вы спросили римлянина IV в., откуда исходит главная угроза безопасности империи, то он, несомненно, ответил бы, что с востока — от Персии. Это было единственным здравым ответом, поскольку примерно с 300 г. Персия представляла для римского порядка куда большую угрозу, чем Германия, а на других границах серьезная угроза отсутствовала^{48}. Внимательное чтение источников с учетом археологических материалов, которых не было в распоряжении Дана, убеждает в том, что в начале I в. н. э. на Рейне и Дунае римляне держали легионы по иным причинам, нежели считали немецкие националисты. Это также объясняет, почему римляне в эпоху поздней империи больше беспокоились из-за Персии, чем из-за германских племен.

Германия и пределы римской экспансии

В I в. н. э. племена, говорившие на германских языках, господствовали в большей части Центральной и Северной Европы за пределами римской речной границы. Germani, как их называли римляне, расселились на всем пространстве от Рейна на запад (до римских завоеваний он обозначал условную границу между германской и кельтской Европой) до реки Вистула на востоке и от Дуная на юге до Балтийского моря. За исключением некоторых из говоривших на иранских языках кочевых племен сарматов на Большой Венгерской равнине и даков, обитавших в Карпатах и окрестных землях, непосредственные соседи Рима говорили на германских языках, начиная с херусков Арминия и их союзников в устье Рейна и кончая бастарнами, которые господствовали на территориях близ устья Дуная (см. карту № 2). Таким образом, в I в. н. э. Германия была куда больше, чем нынешняя.

Попытка реконструировать образ жизни и общественные институты, не говоря уже о политических и идеологических структурах, существовавших на этих огромных территориях, является в высшей степени непростой задачей. Главная трудность состоит в том, что германское общество в римский период было, по существу, бесписьменным. Значительную часть сведений разного рода приходится извлекать у греческих и латинских авторов, но тут возникают два серьезных препятствия. Во-первых, римских писателей германское общество в основном интересовало постольку, поскольку оно могло представлять мнимую или реальную угрозу безопасности имперских границ. Посему основная часть данных, которые вы обнаруживаете, является изолированными рассказами об отношениях империи с одним или несколькими германскими племенами — ее непосредственными соседями. Племена, жившие далеко от границы, едва упоминались, и внутренняя жизнь германского общества серьезного внимания никогда не привлекала. Во-вторых, на сведения о нем налагало глубокий отпечаток то, что всех германцев римляне считали варварами. Предполагалось, что варвары ведут себя определенным образом и воплощают собой особый набор отрицательных характеристик, и римские комментаторы старались вовсю, чтобы показать, что это было именно так.