Теперь я, по крайней мере, смог взглянуть правде в лицо. Не в его любви сомневался я, а в своей. Я всегда сознавал, что не могу любить его так, как любил меня он. Я взглянул на Неваду. Он все еще стоял, прислонившись к стене, но уже не улыбался.
— Ты тоже видел?
— Да, — ответил он. — Все видели, кроме тебя.
Я закрыл глаза. Теперь мне все стало ясно. Как в то утро в больнице, когда я взглянул в зеркало и увидел лицо своего отца. Вот почему лицо Джоан показалось мне таким знакомым. Это было лицо ее отца. Мое собственное.
— Что же мне делать, Невада?! — застонал я.
— А что тебе хочется сделать, сынок?
— Вернуть их.
— Ты уверен?
Я кивнул.
— Тогда верни, — сказал он и взглянул на часы. — До отхода поезда еще пятнадцать минут.
— Но как? Нам туда не успеть!
— Есть телефон.
Я заковылял к телефону. Позвонил начальнику вокзала в Рено и попросил подозвать Монику. Ожидая, пока она подойдет к телефону, я взглянул на Неваду. Мне стало страшно, и я, как в детстве, искал у него поддержки.
— А вдруг она не захочет вернуться?
— Она вернется, — уверенно ответил он и улыбнулся. — Она все еще любит тебя. Об этом тоже знают все, кроме тебя.
В трубке послышался ее встревоженный голос:
— Джонас, что с тобой? Что-то случилось?
Секунду я не мог вымолвить ни слова, а потом сумел произнести:
— Моника, не уезжай!
— Но мне нужно приступить к работе в конце недели.
— К черту работу, ты нужна мне!
Телефон молчал, и на секунду мне показалось, что она бросила трубку.
— Моника!
— Слушаю, Джонас.
— Я был неправ все это время. Я не знал о Джоан. Поверь мне.
Снова тишина.
— Пожалуйста, Моника!
Она заплакала, и я услышал шепот в трубке:
— Ох, Джонас, я всегда тебя любила.
Я взглянул на Неваду. Он улыбнулся и вышел, прикрыв за собой дверь.