Елеся и Петрович.
Елеся. Петрович, погибаю.
Петрович. Опять?
Елеся. Еще хуже.
Петрович. Иль уголовщина?
Елеся. Она самая. Фетинью Мироновну окрасил.
Петрович. Каким колером?
Елеся. Да все одно.
Петрович. Нет, брат, разница.
Елеся. Сажей, друг.
Петрович. Худо!
Елеся. Голландской.
Петрович. Еще хуже. Ну, плохо твое дело! Ты бы лучше в какую-нибудь другую.
Елеся. Почему так, скажи, братец?
Петрович. Тут вот какой крючок! Окрась ты ее в зеленую или в синюю: можно сказать, что без умыслу. А сажа! Что такое сажа? Ее и в лавках-то не для краски, а больше для насмешки держат. Тут умысел твой видимый.
Елеся. Ответ велик?
Петрович. Велик. Что муж в гильдию платит, так за жену вдвое заплатишь, а кабы дочь окрасил, так вчетверо.
Елеся. Прощай, друг! Не скоро увидимся.
Петрович. Куда ты?
Елеся. Скитаться. (Убегает.)
Петрович входит в лавку. Из дома выходят Анна и Настя.
Анна, Настя, потом Баклушин.
Анна. Он теперь, того гляди, придет, коль не обманет. Помни все, что я тебе говорила. Так прямо ему и режь. Об чем ты, дурочка, плачешь? Ведь уж все равно, долго он ходить к тебе не станет, скорехонько ему надоест, сам он тебя бросит. Тогда хуже заплачешь, да еще слава дурная пойдет. А тебе славу свою надо беречь, у тебя только ведь и богатства-то. Вон он, кажется, идет. Смотри же, будь поумнее! Богатым девушкам можно быть глупыми, а бедной девушке ума терять нельзя, а то пропадешь. (Уходит.)
Входит Баклушин.
Баклушин. Вот я и опять к вам.
Настя. Ах, это вы!
Баклушин. Да, я. Видите, как я держу слово.
Настя. Напрасно беспокоились. У вас, должно быть, времени некуда девать.
Баклушин. Чтоб видеть вас, я всегда найду время.
Настя. Неужели? А лучше бы вы не ходили, оставили меня в покое.