Теперь бы выпроводить его восвояси, этого юношу, которого не может быть, потому что не может быть никогда, и подумать спокойно… Как же ломит виски.
Как я устала, папа. Как мне тебя не хватает.
Вот уже два года меня никто не называет Хильдой.
И десять лет никто не говорит мне "фройляйн".
Пусто и холодно.
— Мам, — Алек ерзает на стуле, — мы торт уже съели, можно, мы пойдем? я еще к Феликсу хотел…
И ведь не понимает, но чувствует. Откуда у него такая интуиция, у его отца чуткости не было и с ноготь, да и я в этом не слишком сильна. Наверное, это от тебя, папа. Спасибо.
Сделать вид, что слегка огорчена.
— Конечно, молодые люди, идите. Передайте привет Феликсу, и его родителям тоже, конечно.
Встали, вежливо поклонились, чинно дошли до дверей — и топот по коридору. Вприпрыжку. Что десять лет, что шестнадцать — дети.
Все боги, какие ни есть, сделайте так, чтобы перестала болеть голова.
Клавиша комма. Гудок. Внимательная и деловитая Анеле, будто я застала ее не дома, а в собственной приемной.
— Да, ваше величество?
— Вызовите завтра утром господина Кесслера. В десять… нет, лучше в девять.
— Слушаюсь, ваше величество.
— Спасибо, госпожа Линнер. Всего доброго, отдыхайте.
— Спасибо, ваше величество. До завтра.
Вот он и задаст все вопросы, и принесет мне все ответы.
…Того человека я опасалась и не любила. Но как забудешь — что мне он улыбался?
Мне — а больше никому.
…Придется все-таки выпить таблетку. Чтобы думать, нужна голова.
— Ваше величество, позвольте сказать прямо.
— Конечно, господин Кесслер.
— Вряд ли вы вызвали меня, чтобы задать все эти важные, но, в сущности, штатные вопросы. Они могли подождать до планового отчета.
Кайзерин отвела взгляд. Зря она все это затеяла…
— Что вас беспокоит, ваше величество?
На прямой вопрос придется отвечать прямо.
— Меня беспокоит частное дело, и я хотела бы навести кое-какие справки, но…
Кесслер моментально уловил суть.
— Но — неофициально и тихо.