Дойчман молчал.
— Михаил, ты останешься здесь, со мной, — еще тише сказала девушка и шагнула к печи.
Дойчман отрицательно покачал головой:
— Опомнись, Таня! Очнись! Мы не имеем права терять голову!
— Весь мир с ума сошел, рвет себя на части, убивает себя, а ты призываешь меня не терять головы! Вы, немцы, никогда не теряете головы! Останься со мной! Будешь жить у нас, я спрячу тебя, а когда вы… Когда немецкие солдаты уйдут, я всем скажу: «Вот это Михаил, которого я люблю!» Оставайся!
— А потом ваши поставят нас с тобой к стенке и расстреляют, — уставившись в пол, пробормотал Дойчман.
— Михаил! — изменившимся голосом позвала его Таня.
Подняв голову, Эрнст оторопел — в руках у Тани был пистолет. Советского производства. Она навела оружие на него.
— Оставь эти глупости! — едва ли не с досадой произнес он.
— Только уйди, слышишь? Только попытайся — и я убью тебя! — с угрозой произнесла Татьяна.
Посмотрев на нее, Дойчман заметил в глазах Татьяны пугающий, холодный огонь — она на самом деле убьет меня, мелькнула мысль. Нагнувшись, будто поправить сапог, он внезапно бросился на нее, толкнул к стене и вывернул руку с оружием. Пистолет с глухим стуком упал на деревянный пол. Отбросив его ногой к двери, Дойчман пытался заслониться от обрушившихся на него ударов девушки.
— Собака! — вне себя кричала она, отчаянно молотя кулаками по его лицу. — Ты… Ты просто собака, вот ты кто! Ненавижу тебя! Убью! Ненавижу! Ненавижу! Убью!..
И вдруг, всхлипнув, беспомощно опустилась на пол. Спина ее конвульсивно вздрагивала.
— Оставь меня! — успокоившись, попросила она.
Поднявшись, Таня, не глядя на Дойчмана, прошла мимо и рухнула на постель.
Эрнст не знал, как быть. Утешить? Разве это поможет сейчас? Постояв минуту или две, он подошел к лежавшей на одеяле девушке и неловко погладил ее по спине. А потом направился к дверям. Перед тем как уйти, он поднял с пола пистолет и положил на стол.
— Таня! — позвал он.
Никакого ответа. Беззвучно рыдая, девушка лежала на кровати.
— Таня! — позвал Эрнст еще раз.
— Уходи! — сквозь плач устало пробормотала она.
— Ты, пожалуйста… Знай и помни, что я люблю тебя… Ты… ты подарила мне новый мир, целый мир… Я никогда тебя не забуду.
— Уходи!
— Хорошо, я уйду.
Таня ничего не ответила, и он вышел из хаты. Закрывая за собой дверь, он вдруг понял, что больше сюда не вернется. Еще один прожитый кусок жизни.
А Таня, лежа на постели, плача гладила углубление на подушке — место, где только что рядом лежала голова ее Михаила.
— Ох, Михаил, как я тебя люблю! Если бы ты только знал… Я… ненавижу их… Всех, всех… Не-на-ви-жу!
Берлин
В Берлине шел снег. Огромные мокрые хлопья, спадавшие с помрачневшего неба, таяли, едва упав на каменные плиты террасы. Доктор Кукиль стоял у окна, уставившись на голые ветви деревьев сада, тоскливо маячившие во мгле долгого зимнего рассвета. На его побледневшем хищном лице застыло спокойствие. Взгляд широко раскрытых глаз был устремлен вдаль, словно он пытался сосредоточиться на чем-то, лежавшем вдали. В конце концов он повернулся, задернул тяжелые гардины и, поеживаясь, прошел к письменному столу, уселся и стал писать.
Он тут же запечатал письмо и написал на конверте адрес. Поднявшись из-за стола, доктор Кукиль несколько секунд постоял, будто раздумывая о чем-то, потом вышел из дому.
Еще до полудня он отнес письмо в ОКВ на Бендлерштрассе — его широкие связи не подвели его и на этот раз: его письмо было отправлено в Оршу с пометкой «весьма срочно». Около полудня доктор Кукиль вновь позвонил в клинику «Шарите». С каменным, еще сильнее побледневшим лицом он потребовал к телефону доктора Бургера.