— Мне? Моя мать?
Шванеке стал протягивать руку, но тут же отдернул ее.
— Мать? — повторил он.
И тут Обермайер увидел нечто такое, во что не поверил бы никогда, расскажи ему об этом кто-нибудь еще: на суровом, непроницаемом лице Шванеке вдруг затрепетала ласковая, радостная улыбка, а его обычно безжизненные, похожие на свинцовые шарики глаза радостно заблестели. Он вдруг стал похож на ребенка.
— Это правда, герр обер-лейтенант? Вы меня не разыгрываете? Прошу прощения, герр обер-лейтенант, но…
Тяжелой, огрубевшей ладонью Шванеке рассеянно провел себя по лицу, словно желая смахнуть с него все накопившиеся за жизнь неприятности.
— Никто вас не разыгрывает. Письмо действительно адресовано вам. Вот оно.
Взяв конверт со стола, он подал его Шванеке.
Конверт был обычный, голубоватый, неровными рядами вдоль него тянулись неуклюже выписанные буквы. Отерев вспотевшую ладонь о штаны, Шванеке неуверенно протянул руку за письмом.
— Ладно, давайте забирайте его! — строго произнес Обермайер. — А теперь идите, сядьте где-нибудь и спокойно прочтите его.
Выйдя от Обермайера, Шванеке направился в сарай и уселся там на свою койку.
Кроненберг с Крюлем, заметив, как он вертит в руках конверт, решили подойти поближе.
— От Гретхен, Анни, от Лизль или еще от какой-нибудь зазнобы? — спросил Кроненберг.
— От мамочки, — ухмыльнулся Крюль.
— Отвалите отсюда! — взвился Шванеке.
— Да вы о хороших манерах, видно, и слыхом не слыхали. Так к старшим по званию не обращаются! — назидательно произнес Крюль.
— Так точно! — тихо произнес Шванеке и поднялся.
Крюль, случайно встретившись со Шванеке взглядом, предпочел удалиться.
— Ты тоже! — спокойно обратился Шванеке к Кроненбергу.
Дождавшись, пока оба уберутся, он аккуратно и неторопливо надорвал конверт. Первое письмо за пять лет! Мать не писала, когда он находился в следственной тюрьме, не писала ему в ни тюрьму, ни в концентрационный лагерь Бухенвальд, где он оказался по милости СС. Она не напоминала ему о себе, когда он ишачил в каменоломнях Тюрингии — голыми руками ворочал каменюки в центнер весом и долбил киркой базальт. Ни одного письма не прислала она ему и когда его перебросили в Россию вместе с этим батальоном конченых.
А теперь вот соизволила!
Можно как угодно относиться к матери, можно клясть ее во все тяжкие за то, что она родила тебя на этот свет, но — что бы там ни было — мать есть мать. И стоило прийти письму от нее, как все вмиг было позабыто, как ты снова почувствовал себя мальчонкой, которому где-то крепко поддали и который прибежал искать утешения у матери. Почувствовать, как ее ласковая рука гладит тебя по голове, поплакать ей в подол, пока тебе вдруг на самом деле все покажется не таким уж и страшным. «Солдату Карлу Шванеке» — было выведено на конверте. Солдату!
— Черт возьми! — выругался Шванеке.
Это следовало понимать так: ничего-ничего, мама, я — солдат, занятие это хуже некуда, но и другим не легче, так что вообще-то жить можно. Как-нибудь выдюжу. Солдат всегда и все выдержит. Главное, что ты все-таки написала мне!
Шванеке медленно прочел письмо, слово за словом, чуть ли не по складам. Дочитав до конца, он стал читать сначала, будто задумал выучить его наизусть. Он читал и читал, шевеля губами, как будто молился, как тот, кто глубокомысленно и отрешенно читает молитвенник. И по мере того, как он читал, лицо его менялось: бледнело, ожесточалось. Наконец он, подняв голову, бессмысленно уставился в пространство. Глаза под кустистыми бровями загорелись недобрым огнем.
— Что это с ним? — негромко спросил Кроненберг Крюля.
— Ну и что там тебе настрочила твоя мамочка? — выкрикнул из угла сарая Крюль.
Шванеке этого не слышал. Единственное за пять лет письмо. И о чем? «…разбомбили», «…Шванеке — хуже дьявола!», «…только когда помру, успокоюсь».
— Гады! — вдруг заорал Шванеке.
Подскочив, он, откинув голову, стал вопить.