— Выкладывай. Считай, что она уже исполнена!
— Кое-кого нужно устроить в больницу.
— Сюда? В «Шарите»? Исключено! Юлия, дорогая, пойми… Ну как ты себе это представляешь? — попытался доктор Виссек сгладить неприятное впечатление от категорического отказа. — У нас больные вповалку лежат, даже в бомбоубежище. Это срочно?
— Это очень срочно, иначе я не стала бы тебя беспокоить.
— О ком все-таки речь?
— О золотистом стафилококке. Инфекционное заболевание. Кисть руки и верхняя часть бедра, — задыхаясь проговорила Юлия.
— Сложный случай?
— Довольно сложный.
— То есть имеется вероятность ампутации. Кто же это такой?
— Я, — ответила Юлия.
Секунду или две в трубке царило молчание. Потом раздалось характерное шипение — словно собеседник на другом конце провода, набрав в легкие побольше воздуха, шумно выдохнул. Потом раздался его голос, другой, растерянный, беспомощный.
— Юлия… Юлия… Ну как же так? Что ты натворила? Что случилось?
— Просто я повторила эксперимент Эрнста.
Юлия заставляла себя говорить спокойно, хотя помещение вдруг зашаталось, ей казалось, что она пьяна.
— Единственная возможность… это… при помощи актинного вещества Эрнста… Послушай, Франц можешь сейчас приехать и забрать меня? Я в лаборатории, лежу на диване. На столе найдешь актинное вещество и руководство… по применению.
Она еле выговорила последнее слово, сухой, шершавый, словно наждачная бумага, язык с трудом повиновался ей.
— Делай все… так, как сказано в руководстве… Иначе… все впустую… Ты понял меня?
— Да-да, конечно, но…
— Я больше не могу говорить. Всего хорошего, Франц, и…
Она хотела сказать «до свидания», но вдруг позабыла эти слова. Медленно, с трудом Юлия положила трубку и снова упала на диван. А все это продолжается, и миллионы и миллионы бацилл размножаются, и будут без конца… размножаться… Вот их уже целый… миллиард…
Могло показаться, что обер-фельдфебель Крюль обрел новое увлечение — делать обходы уже вырытых и еще не законченных траншей. Ему доставляло несказанное удовольствие видеть изумленные лица солдат, и это чувство пересиливало даже страх перед артобстрелом противника. К тому же в последние дни на фронте воцарилось странное затишье, то самое, которое, по мнению бывалого солдата, ничего доброго не предвещает. Так что риск получить русскую пулю был весьма умеренным. Возможно, Крюлю хотелось и себе лишний раз доказать, что после крещения огнем он теперь не ведающий страха вояка. И вот однажды вечером обер-фельдфебель уже в третий раз отправился проконтролировать ход земляных работ. Но на сей раз все шло не так гладко, как в предыдущие разы.
Когда команда землекопов проезжала мимо лесной опушки, ее внезапно обстреляли партизаны. Нельзя сказать, что сильно, так себе, пустяк, если говорить откровенно, об этом благополучно позабыли бы, если бы не Крюль. Обер-фельдфебель Крюль получил первое на войне и в жизни ранение.
В Борздовке дежуривший в медпункте Кроненберг едва в обморок не упал, увидев, как к нему пожаловал не кто иной, как обер-фельдфебель Крюль. Бросив перевязывать какого-то легкораненого, санитар бросился к Крюлю и не сразу сообразил, что тот передвигается с большим трудом, опираясь на палку.
— Не может быть… — вырвалось у Кроненберга.
— Что с тобой, сынок?
— Вы… Вы не ранены?
Кроненберг все еще никак не оправился от шока.
— Если это вас успокоит — да, меня чуточку задело. В жопу.
— Как-х?! — ахнул Кроненберг и судорожно сглотнул.
И тут же молнией пронзила радостная мысль: это мой звездный час!