Минуту или две спустя Обермайер медленно, с трудом произнес:
— Если я верно понимаю вас, некто — не будем пока что называть фамилий — сначала привел обер-лейтенанта Беферна в бессознательное состояние, а потом застрелил его.
Штабсарцт отпил еще шнапса:
— Хансен установил, что выстрел был произведен с большого расстояния. Стреляли не в упор. Для нас, медиков, не составляет труда установить это. Скорее всего стрелял именно русский снайпер. Я не склонен к безапелляционности, однако то, что вы только что сказали, вероятно, весьма близко к истине.
— Вот что: давайте называть вещи своими именами: Шванеке — а никто другой, кроме него, быть не может — сначала нанес обер-лейтенанту Беферну удар кулаком в подбородок, потом ребром ладони в области шеи, отчего Беферн потерял сознание, а после всего этого пустил в ход оружие. Либо каким-то образом дал возможность русскому снайперу выстрелить в обер-лейтенанта Беферна. Такое вполне осуществимо, если… Если понимаешь в этом толк…
— Разумеется, речь идет о Беферне, а он…
— Да-да, я хорошо понимаю вас. И я думаю, мне не остается ничего, кроме как ознакомить с этим протоколом гауптмана Барта, — заверил доктора Бергена Обермайер.
Штабсарцт допил шнапс. Мерзкое на вкус пойло, но оно хоть расслабляло, помогая пережить ужасы. Вообще все, что происходило в этом штрафбате, было ужасом, кошмаром, не укладывавшимся в голове.
— Пусть этот Беферн и был порядочной свиньей… Убийство есть убийство, и неважно, кто убит.
— Я сейчас же — сейчас же прикажу арестовать этого Шванеке и еще раз допрошу его.
Доктор Кукиль тщетно пытался дозвониться до Юлии Дойчман. Поскольку после очередного налета британской авиации линии были повреждены, он решил поехать к ней в Далем, движимый до сих пор не испытанными чувствами: обеспокоенностью и неведением, постепенно перераставшими в страх, что Юлия все же отважится испытать на себе вакцину, повторив чудовищный эксперимент своего мужа, Эрнста Дойчмана. Вилла в Далеме была на замке — он ехал сюда зря. Жалюзи, местами разорванные выбитыми взрывной волной стеклами, были опущены до самого низу. Подождав некоторое время, доктор Кукиль все же отворил калитку и обошел дом. Он казался необитаемым, угрюмым и брошенным. Выходившая в сад дверь в кухню тоже была заперта. Юлия наверняка уехала куда-нибудь из города. Странное дело — она и словом ему не обмолвилась о подобных планах. И он тут же со всей отчетливостью понял, что да, все вполне логично, что как раз ему она и не стала бы ничего говорить. Ни о том, что собирается уехать, ни о… Эта женщина ненавидела его. И как он мог оказаться таким глупцом, что поверил, что она забудет своего Дойчмана и с распростертыми объятиями бросится к нему? Интересно, а куда она могла поехать? Что ни у Эрнста Дойчмана, ни у Юлии родственников не осталось, было ему известно. Может, что-нибудь стряслось с доктором Дойчманом? Может, он погиб в России?
Нельзя сказать, что мысль эта, в последнее время все чаще и чаще посещавшая доктора Кукиля, была ему неприятна. Однако теперь она вызывала совершенно иные эмоции, в первую очередь странное, щемящее чувство неуверенности. Или вины? До сих пор подобные переживания были ему совершенно не свойственны. Прежде все было легко и просто: он жаждал обладать Юлией, и несокрушимо верил в то, что это возможно. Он просто должен был заполучить эту женщину, а ее строптивость лишь подливала масла в огонь, превращая желание обладать ею в идею фикс, разновидность паранойи. Ведь до сих пор он всегда получал желаемое. С какой стати с Юлией должно было быть по-другому? Самым сложным было наличие живого и здорового д-ра Дойчмана. Погибни он, и Юлия, разумеется, спустя какое-то время, по завершении периода скорби, сама упадет ему в ладони, как перезрелый плод. Что будет потом, как он ею распорядится, этим доктор Кукиль предпочитал не забивать голову. Однако в последнее время все вдруг изменилось, прежней ясности не было. Да, желание обладать Юлией не исчезло, вот только приобрело несколько иной оттенок. Теперь доктор Кукиль уже не мог сказать с определенностью, желает ли он гибели Дойчмана. Границы понятий и представлений размылись, утратили четкость, ощущения невероятно и необычно усложнились — прежде ничего подобного с ним не происходило. Что же это было? Уж не любовь ли? Если да, то любовь — весьма странная вещь…
Перед тем как идти к машине, доктор Кукиль немного постоял в саду, изучая дом. В груди болезненно заныло, и физическая боль была трудноотличима от психического страдания. На мгновение он подумал, что готов пожертвовать всем на свете, даже карьерой, только вот чтобы прямо сейчас распахнулась дверь и к нему выбежала радостная Юлия. Но дверь была заперта, а покинутый дом безмолвствовал. Он побрел к автомобилю, сел за руль и уехал. Ничего, он и завтра приедет сюда, и будет приезжать постоянно, до тех пор, пока не застанет ее. Он будет искать ее повсюду, он обязательно увидит ее, пусть даже ради того, чтобы перекинуться с ней парой слов на банальные темы или просто помолчать, когда она была рядом.
А Юлия тем временем украдкой наблюдала за ним из-за гардин и покосившихся жалюзи окна гостиной.
Она увидела совершенно другого Кукиля, не того, кого она знала прежде. Теперь это уже не был холодный расчетливый судебный медэксперт, знающий специалист, баловень партии и женщин. Теперь он напомнил ей того Кукиля, который как-то признался ей, что очень одинок по ночам и что сны его отнюдь не всегда легки и прекрасны. И было что-то еще в его позе и жестах, какая-то странная аура, окружавшая его. Но Юлия так и не смогла понять, что именно, а когда он уехал, предпочла не раздумывать об этом. Усевшись за стол Эрнста, она заставила себя не думать о нем. И доктор Кукиль быстренько отступил на задний план.
Потом, если опыт удастся, от него потребуется пересмотр судебного решения. Но это потом, и лишь в том случае, если опыт окажется успешным.
Стол был завален черновиками, тетрадями для записей, отчетами о циклах экспериментов Эрнста и ее самой. Рассеянно отодвинув все это в сторону, Юлия, взяв большой лист бумаги, стала писать:
Не перечитав, Юлия положила письмо в стопку других подобных писем, потом защелкнула портфель, где они хранились, а портфель сунула в чемодан, который тщательно заперла. Потом пошла в лабораторию, распахнула дверцы деревянного шкафчика, где стояли две небольшие колбы с мутноватой жидкостью. Недрогнувшей рукой Юлия наполнила ею два шприца. Все ее движения были точными, упорядоченными, рациональными.
Было 11 часов 17 минут утра.
Раскрыв тетрадь, она записала дату и время, потом стала описывать ход эксперимента:
«11.19 утра. Первая инъекция. 2 ccm Staphylokokkus aureus, внутримышечно, musculus vastus lateralis».
Перед тем как сделать себе укол, Юлия тщательно протерла кожу спиртом, И тут же, поняв всю бессмысленность этого акта, усмехнулась. Стерилизовать кожу перед тем, как впрыснуть себе гной! Что поделаешь — сила привычки. Второй укол она сделала в области кисти. И тут же записала в тетрадь: «11.22. Инъекция № 2 в musculus flexor digitorum profundis. После этого прерываю эксперимент и жду результатов». Поставив на 21.00 вечера будильник, она прилегла на старый кожаный диван. На нем Эрнст любил пару часов поспать после бессонной ночи. Гардины на окнах были задернуты, в лаборатории царил полумрак, отчего все предметы казались странными, не похожими на себя. Рядом с диваном стоял столик, а на нем — телефон. Тут же лежал листок бумаги, на котором были записаны номера доктора Виссека, рабочий и домашний.
О чем только не думала Юлия перед тем, как приступить к этому опыту над собой. В записях было отражено все до мельчайших подробностей. Она все тщательно собрала, как утомившийся от жизни старик в преддверии скорого конца. Даже написала письмо доктору Кукилю, и невольно упрекнула его уже в первых строках: «Если бы вы как судебный эксперт руководствовались бы тем, что вам подсказывают совесть и опыт, а не так называемым „велением дня“, иными словами, предрассудками, все было бы по-другому и вам не пришлось бы читать сейчас это письмо…»
Свершилось. Юлия, успокоенная, как после таблетки снотворного, лежала на видавшем виды кожаном диване. Лицо ее побледнело, а глаза были прикрыты. Она думала об Эрнсте, о суровой русской зиме, о которой ей столько приходилось слышать. Есть ли у него теплое обмундирование? Получил ли он посылку, куда я положила теплые варежки, носки и шарф, и еще домашнего печенья, пару пачек сигарет и еще кое-какие мелочи? Есть ли у него валенки? Или, может быть, им даже выдали меховые унты? Это было чисто женское беспокойство бытового характера, тревога жены о муже, матери о сыне. Днем — она посмотрела на часы: было 14.16 — к дому вдруг подъехал автомобиль. Судя по звуку мотора, это был доктор Кукиль. Какое-то время она не слышала ничего, потом до нее донесся скрип гравия, гость решил обойти вокруг дома. Потом в передней раздался звонок, один, другой, третий. Какое-то время Юлия противостояла соблазну встать и отворить дверь, рассказать Кукилю все, попросить его помочь, пока не поздно. Но она, зажав уши ладонями и повернувшись к спинке дивана, продолжала лежать. Некоторое время спустя до нее снова донесся негромкий звук запускаемого мотора, а еще через несколько секунд он затих. Доктор Кукиль снова уехал ни с чем. Тишина, усталость, полумрак лаборатории нагоняли дремоту и в конце концов сморили ее — Юлия заснула. Ее разбудил резкий телефонный звонок прямо над головой. Но она не сняла трубку. Наверняка это снова доктор Кукиль, а она не могла говорить с ним.
18.47. Юлия внимательно осмотрела места инъекций. Кожа вокруг следа от иглы в верхней части бедра покраснела — крохотный багровый кружок. На кисти пока что ничего подобного не было. Юлия записала результаты наблюдений в тетрадь, смерила температуру. Примерно в 20.30 она, не дожидаясь, пока подаст сигнал будильник, позвонила в «Шарите» доктору Виссеку. Ее вдруг охватило беспокойство, совладать с которым она не могла, ей казалось, что она задыхается.
— Добрый день, девочка, как там наши дела? Что я могу для тебя сделать? — услышала она в трубке добродушный голос старого друга.
В трубке раздавалось шипение, напоминавшее морской прибой. Приложив ладонь ко лбу, Юлия невольно вздрогнула. Лоб вспотел и был горячим.
— А как у тебя дела? — с трудом спросила она. — Работы много?
— Как обычно. Я уже скоро себе койку в операционной поставлю.
— Франц, у меня к тебе есть одна… просьба.