Поджигатели: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

К тому времени, как стемнело, я проголодалась, а сын так хотел есть, что бросил хныкать и просто сидел на тротуаре очень тихий и бледный. Даже огонь на нем голодал. Только на кончиках его пальцев горели мерцающие огоньки, словно свечки. Я должна была раздобыть ему какой-нибудь еды, но я была без гроша в кармане. Так что мы ненадолго присаживались то у одной, то у другой двери, и есть хотелось все сильнее, и мы все сильнее мерзли и только надеялись, что что-нибудь подвернется. Но ничего не подворачивалось, а когда мой мальчик стал дрожать, я стала просить милостыню. Интересно, знаешь ли ты, Усама, каково это — чувствовать на себе взгляд сына, когда он смотрит, как его мама стоит на коленях на Уорик-стрит, держа перед собой стаканчик из «Макдоналдса», и просит мелочь у старых извращенцев, выходящих из секс-шопов.

Наверно, люди меня жалели, потому что я наскребла пять фунтов. Я купила «Хэппи мил» сыну и большую «фанту», и мы сели за столик в углу «Макдоналдса». Мальчик дулся, и я не могу его винить, Усама, то есть никакой сын не должен видеть, как попрошайничает его мама. Он не притрагивался к еде, так что в конце концов пришлось съесть ее самой.

Мы переночевали в дверях дома на Бервик-стрит. Я нашла большое полотно пластиковой упаковки с пузырьками, и мы в нее завернулись, только теплее от этого не стало. Я почти не спала. Сын всю ночь вспыхивал и тлел, но почему-то никакого тепла от него не было.

Там, в дверях, в пластиковой упаковке, мне приснилось, что террор кончился. Во сне я написала тебе это письмо, Усама, ты прочитал его и потом ушел за валун, где твои люди не могли тебя видеть, и стал плакать и жалеть, что убил моего мальчика. Тебе стало очень грустно. Ты больше не чувствовал злости, а только большую усталость. Я и другим написала, Усама, как обещала тебе вначале. Я написала президенту и премьер-министру, и тогда им тоже стало тошно и тяжело. Никто из вас больше не хотел, чтобы умирали мальчики в возрасте четырех лет и трех месяцев, которые все еще спали со своими кроликами по имени Мистер Кролик. Так что вы велели своим собирать вещи и расходиться по домам. И все. Все кончилось. Осталась только куча стрелковых ячеек, которые заливал дождь, и пустых подвалов, где надписи о джихаде постепенно чернели от плесени. Остался миллион старых фантиков от жевательной резинки и окурков там, где раньше был террор.

Потом все шары соединили в один Щит надежды и отпустили в небо. Я держалась за трос шара с фотографией моего мальчика и висела под его улыбающимся лицом, и меня все выше уносило в ночное небо. Было здорово смотреть, как уменьшается Лондон, пока не остается крохотной искоркой в темноте. Было такое ощущение, что можно одним плевком погасить целый город. Во сне я улыбалась и думала, куда унесет меня мой сын. Мы парили очень высоко над землей, и луна светила очень ярко, и я все видела. Все реки и горы светились серебристым светом, и в лесах было полно существ, которые охотились и прятались и ни о чем таком не думали. Теплый ветер подгонял нас, и мы со свистом спускались в долины с деревушками, где горели окна, и все было очень яркое, и чувствовался запах готовящейся еды. А изнутри всех домов слышались колыбельные, которыми мамы убаюкивали своих детей, и их любовь была сильнее бомб.

Когда я проснулась, шел дождь, я сидела на крыльце и дрожала. Я смотрела, как понедельничным утром все бегут на работу, и думала, в прошлый понедельник я была одной из них. Посмотрев немного, я поднялась и пошла в телефонную будку. Сын шел за мной, и асфальт плавился под его ногами.

Я сунула последнюю монету в телефон и набрала мобильный Джаспера. Прошло очень много времени, прежде чем он поднял трубку.

— Джаспер, это я. Что происходит? Могу я уже возвращаться к себе?

— Это было бы неразумно, — сказал Джаспер. — Кое-кто тебя ищет.

— Я видела газету. Я просмотрела все газеты. Где наша статья?

— Нигде, — сказал он. — Наша статья сдохла. Петра ее убила.

— Что ты хочешь сказать?

— Петра заявила, что передумала, — сказал Джаспер. — В субботу вечером она позвонила мне из редакции и сказала, что больше не думает, что статья соответствует интересам страны. Честное слово, как будто Петре когда-то было дело до интересов страны.

— Слушай, Джаспер, у меня мало времени, деньги скоро кончатся. Если Петра не хочет заниматься статьей, тебе придется сделать это самому.

— Нет, — сказал Джаспер. — Я скажу тебе, что случилось. Газета продалась правительству, а Петра продалась газете. Теперь у правительства твоя видеопленка, а газета сорвет первый куш со следующей утечки с Даунинг-стрит. Бог знает, в каком выигрыше осталась Петра. Наверно, из декретного отпуска она вернется заместителем редактора. Все выиграли. Ах да, все, кроме тебя. И меня. И британской общественности, конечно. Надо отдать должное Петре Сазерленд. Она отымела целую страну.

У меня никак в голове не укладывалось. Я прислонилась к стенке телефонной будки и смотрела, как плавится стекло, где сын прижимался к нему носом.

— Ты слушаешь? — сказал Джаспер.

— Да. И что теперь?

— А, — сказал Джаспер. — Вот тут-то и начинается самое смешное. Меня поперли из газеты и внесли в черный список, как наркомана. Больше меня никто не возьмет на работу. Петра переезжает в один из прелестных семейных домов в Примроуз-хилл, рожает моего ребенка и получает запрет суда на то, чтобы я с ним встречался. Я начинаю гнить. Мой поставщик кокаина и местный винный магазин зарабатывают на мне скромное состояние за короткий период времени. Однажды мои соседи звонят с жалобой на дурной запах из квартиры, приезжает пожарная бригада и выносит из дома мой разлагающийся труп.

— Джаспер, ты что, под кайфом?

— Да, у меня тут сплошной кайф, — сказал Джаспер. — Восемь утра, и старина Джаспер Блэк парит от счастья, как хренов воздушный змей.

— Мне нужно вернуться, Джаспер. Мне нужна моя банковская карточка и одежда. Кто меня ищет? Что им нужно?

— Ничего хорошего, — сказал Джаспер. — Но может, и ничего плохого. Ты мелкая сошка. Вероятно, тебе просто пригрозят. Скажут, что произойдет, если ты еще куда-нибудь сунешься с этой историей. Если это тебя утешит, то все, что они могут сделать с тобой или мной, — это ерунда на постном масле по сравнению с тем, что они сделают с Теренсом Бутчером. Они спустят этого несчастного типа в такой глубокий колодец, что можно будет бросить туда пачку сигарет, а ему до самого Рождества нечего будет курить.

— Слушай, Джаспер, надо говорить быстрее, а то уже телефон мигает. Что ты теперь собираешься делать?

Джаспер засмеялся в трубку. Это был резкий и злой смех, и он ударил меня в ухо сквозь трубку.

— Я сделаю то, что сделал бы в моем положении любой уважающий себя англичанин, — сказал он. — Взорву здание Парламента.

— Прошу тебя, Джаспер, сейчас не время шутить, я…

— Хочешь посмотреть? — сказал он. — Встретимся через час на площади перед Парламентом. Хочешь, я принесу твоего…

Телефон замолчал.

Мне нечем было заплатить за автобус, поэтому я пошла к Вестминстеру пешком. До него было всего пара километров. Шел несильный дождь, и небо нависало такое черное и тяжелое, что болела голова, но было приятно, что все-таки есть куда идти. Я не могла дождаться, когда увижу Джаспера, даже если он слетел с катушек. Сыну тоже стало получше. Когда мы шли через Трафальгарскую площадь, он засмеялся и стал гонять голубей и подпаливать своими руками мокрые перья у них на хвостах.