Леди, любившая чистые туалеты: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Затем “Рёдерер” закончился и, несмотря даже на приемлемо приличное нью-йоркское шампанское, вечер выродился в жуткую скукотищу, едва нарушаемую бесцветно-благочинными разговорами. С постоянным упоминанием школ, в которых ее гости учились, прежде чем поступить в университеты, которые они закончили. Не привнесли особого оживления и мятный соус к бараньим отбивным и шпинат, сколь ни восхитительно был он приправлен сметаной. Она понимала: гости мгновенно учуяли панику, таящуюся в ее чрезмерных усилиях, в отважных стараниях скрыть свое одиночество и жалкую долю. Время прощания близилось, и каждая супружеская чета рассыпалась в обещаниях вскоре непременно с нею связаться. Тем не менее она сознавала: труды, которых потребовал этот обед, потрачены были совсем не впустую, по крайней мере она убедилась, что еще способна шикарно принять гостей. А заодно уж и выяснила, что ни единый из них, и особенно жены, не принадлежит к числу людей, на которых ей можно будет положиться, когда ее прижмут дрожащей жопой к стене, как уже и прижали, оставив для защиты только по ладони на каждую ягодицу.

Катастроф же приключилось только две. Причем почти одновременно. Она возвращалась через буфетную из кухни, куда заходила посмотреть, что поставил на огонь повар, — оказалось, всего лишь растопленное масло, каковое и растеклось, полыхая, по всей плите. И тут давний ее поклонник, с которым она играла в теннис в загородном клубе и почти один только раз гульнула, на пару часов остановившись в мотеле, ухватил ее, прижал к раковине в буфетной и давай целовать.

— Мать честная, Джой, да ты еще хоть куда!

Она и не прочь была бы продолжить и даже немножко его подзадорила, но тут сквозь вращающуюся дверь ввалилась его кислятина-жена, застукала их на самом интересном месте и, поедая обоих свирепым взглядом, залопотала невнятно что-то угрожающее. После этого муж с женой быстренько удалились, а она семенила за ними до вестибюля, жалко оправдываясь, что-де Чарли просто помогал погасить пожар на кухне, однако жена лишь ахнула входной дверью, отчего на пол вестибюля слетел со своей подставки и разбился вдребезги керамический горшок.

Однако прием был отмечен и несколькими радостными минутами — когда, например, все гости собрались вокруг концертного “Стейнвея”, держа в руках бокалы с вином и совершенно бесценным бренди, поднесенным ей в дар виноторговцем. Она лупила по клавишам, гости распевали свои любимые бродвейские хиты, а после того, как начало сказываться бренди, и старые университетские песенки. Происходившее отливало темно-зеленым блеском “Лиги плюща”[6], бабушка была бы довольна, хоть, правда, и с неодобрением относилась к университетам, расположенным севернее линии Мейсона — Диксона[7].

И все-таки, задним числом, при последующем осмыслении, все это вылилось, как ей представлялось, в довольно убогую лебединую песню. Гости вполне респектабельно надрались, оставшись, однако же, напряженно-напыщенными. И услышав о ее намерении продать дом, говорили с весьма выразительным нервным смешком, что покупатели, хочется верить, не будут людьми нежелательными. А потом, за десять минут до полуночи, все они, точно куклы, встали как один, расселись по машинам и, захлопав автомобильными дверцами, с шумом укатили по домам. Правда, им еще удалось полюбоваться через лужайку девушкой в наручниках, стоявшей у окна и демонстрировавшей с помощью фонарика степень своей раздетости.

О, разумеется, без старого доброго большого сюрприза не обошлось. Кто бы в такое поверил: она обыскала весь дом и пришла к неопровержимому выводу, что украшенная императорским клеймом серебряная чайница Фаберже, столь высоко оцененная “Сотбис”, а с нею и еще более изысканная, оправленная в золото майсенская табакерка с изображением сцен медвежьей и оленьей охоты — обе достались ей в наследство от южно-каролинской бабушки и небезосновательно почитались ею невозместимыми, — что обе они исчезли. Вряд ли взятая напрокат прислуга или юный садовник могли иметь представление о высокой, если не астрономической цене этих вещиц, однако она знала немало людей, таковое имевших, и почти все ее гости были из их числа.

Ей-то казалось, что весь смысл письменных приглашений и строгих вечерних костюмов как раз в том и состоит, что ты получаешь гостей, на чужое не падких. Или бабушка говорила это о фраках, а не о строгих костюмах. Первой, на кого пали ее подозрения, была, разумеется, злющая супружница Чарли. Однако, если у этой малоприятной дамы поинтересоваться, хотя бы обиняками, не подворачивались ли пропавшие вещицы ей под руку, дама непременно подаст на нее в суд за клевету, а суд обдерет ее как липку.

Господи боже ты мой, на самом-то деле она просто забыла о том, что перед приемом следовало убрать их с глаз долой. И не убрала, так они на своем месте стоять и остались. На маленьком стеклянном столике. В укромном углу. Но зато под лампой, так что видно их было хорошо. Чайница и табакерка, обе не застрахованы. Фамильные, до блеска начищенные драгоценности, а серебро она так и вовсе отполировала собственными нежными пальчиками. И ведь они были ниточками, которые связывали ее с бабушкой, пусть кто-то и думал, что она просто выставляет их напоказ. Собственно, они и показывали, что, даже лишившись мужа, она все еще владеет вещами, которые всякому их обладателю внушали бы гордость прямо-таки павлинью.

Поймав себя на обращении к эпитету “павлинья”, она рассердилась, поскольку слово это отчасти оспаривало изысканность ее южного наследия. Впрочем, она сознавала, что в конечном счете понесла потерю не сентиментальную, но финансовую, да еще и продемонстрировала свою уязвимость. Ладно, пусть их, пропали так пропали, оставив ее с мучительными подозрениями насчет того, кто мог совершить покражу. Самое худшее, что с уверенностью-то она ни черта сказать не могла. И ее безумно соблазняла мысль пасть infra dignitatem[8], сообщив имена своих гостей полиции, что снабдило бы йонкерскую[9] “Геральд трибюн” заголовками наподобие

ПЕРСОНАЖИ “СВЕТСКОГО АЛЬМАНАХА”

КРАДУТ НАСЛЕДСТВЕННЫЕ ЦЕННОСТИ

У ОБЕДНЕВШЕЙ РАЗВЕДЕНКИ

Но ведь ее воспитали как леди. И вот, пожалуйста, ей приходится сражаться за жизнь в совершенном одиночестве. И как знать — тут она рассмеялась, — хорошее судебное дело могло бы снова собрать вокруг нее большую толпу людей. Разумеется, в зале суда. Что уже не смешно. Черт побери, да при определенном везении ее в этой толпе так могут помять, что у нее начнется некроз какого-нибудь там органа. Или она, осматривая, как пристрастилась теперь делать ночами, свои груди, нащупает роковую опухоль. Конечно, это не отнимет у нее всегдашней и неизменной учтивости, зато она сможет умереть трагически медленной смертью.

Ладно, хорошо уж и то, что она знает, где хочет быть похороненной. В лесах Южной Каролины. На старом сельском кладбище, неподалеку от заповедного поля на плантации бабушки — того, где охотились на куропаток, — бок о бок с самой бабушкой, на семейном участке, вокруг которого покрываются патиной времени каменные монументы, напоминающие о героях-конфедератах времен Гражданской войны. И где ступать по высокой траве следует с осторожностью. Поскольку ее временами облюбовывают змеи, возжелавшие погреться на солнышке, а наступив на какого-нибудь медноголового щитомордника, ты можешь мигом воссоединиться с теми, кто уже упокоился здесь с миром.

Имя свое, Джоселин, она всегда недолюбливала, однако во время приема все гости называли ее коротко: Джой. Радость, стало быть. Вот слово, которого она теперь, когда ее жизнь лишилась столь многого, и слышать-то не желает. Утрата этих произведений искусства была не просто последним ударом — во все время супружества она неизменно видела в них финансового туза в рукаве, туза, с которым всегда можно было взять да и смыться из дому, просто-напросто вызвав такси и покидав бесценные безделушки в сумочку. Конечно, потом, отнеся эти вещи в “Сотбис”, пришлось бы поселиться в каком-нибудь почтенном отеле и ждать затаив дыхание, когда их выставят на аукционе.

Но черт вас всех подери совсем, если так поступают с тобой твои гости, ты становишься бесцензурной не только в помышлениях, но и во всем, чем станешь заниматься в будущем, включая и выбор друзей. Который, увы, навряд ли представляется ныне возможным, поскольку единственным, с кем она ощущала хоть какое-то взаимопонимание, была закованная девица из окна напротив.

И потому, проразмышляв над случившимся сорок восемь часов, она послала к чертям собачьим всю ораву так называемых старых друзей и сообщила о краже в полицию. Не приходилось сомневаться, что после этого она пала в глазах своих гостей в строгих вечерних костюмах еще и гораздо infra dignitatem. Ну и пусть, люди вообще до того похожи один на другого, что можно обзавестись кучей новых знакомых за те пять минут, в которые поезд проходит четыре мили до Бронксвилла. А после за партией бриджа в загородном клубе, когда она все рассказала своим партнершам, ей вдруг пришло в голову, что ее могли и вправду ограбить, что в ночь, когда она взяла дробовик и вышибла дух из телевизора, кто-то мог и в самом деле осмотреть ее дом, а потом просто вернуться и подождать, пока все гости уйдут обедать в столовую.

Да и хрен с ними. Название “Скарсдейл” всегда казалось ей немного смешным, она даже именовала ближайшие его окрестности “Долиной скАрпионов”, и это представлялось ей наиболее точным обозначением того, что их городишко делает с некоторыми из своих обитателей. Кроме того, она по собственному опыту знала, что и кровельщик, и водопроводчик, и электрик поначалу изображают из себя завзятых сердцеедов, потом Эйнштейнов, потом наносят тебе пару бессмысленных визитов, норовя зазвать на свидание, а уж под самый конец пытаются срубить тебя под корень с помощью счета за оказанные услуги.

Впрочем, была, несомненно, и одна дьявольски добрая новость. Цены на недвижимость, как сказал ей агент по продаже мистер Гудвей, не только сохранились на прежнем уровне, но и возросли. Дом и земля вокруг него всегда оставались куском до чертиков лакомым. Сам дом окружали лужайки, огражденные кустами, несколько высоких деревьев давали летом густую тень. А пруд, расположенный рядом с домом, был хоть и маловат для каноэ, но достаточно велик для пловца, жаль только, что в нем обитала большая кусачая черепаха, способная запросто отхватить человеку ногу.

— Миссис Джонс, я торгую недвижимостью вот уж семнадцать лет и считаю дом номер семнадцать по Виннапупу-роуд образчиком sans peur et sans reproche[10] в категории домов, о которых мечтает любой состоятельный деловой человек.

— Что ж, надеюсь, вы правы, мистер Гудвей, иначе нам останется только achever une bete blessee[11].

В итоге рекламную брошюру агента по недвижимости украсила лестная фотография дома, а сам дом был описан в ней как “восхитительно английский, купающийся в очаровании старины”. Дальнейшие детали также излагались в словах, прибегнуть к которым сама она не решилась бы. Но по крайней мере слова были английские и сообщали, что дом стоит посреди мирных холмов Уэстчестера на полных двух с тремя четвертями акрах земли, вмещающих также и собственный небольшой водоем.

Дом удалось продать за семьдесят два часа — два покупателя перебивали его один у другого, отчего он ушел с аукциона по цене на десять процентов больше начальной. Она поплакала. Впрочем, все происходившее с нею было, в сущности, крошечной интерлюдией в игре жизни, исчезающей неведомо куда в совершенно безликом — по ее неизменным представлениям — городишке. За всю историю коего никто не знал и знать не хотел, живет она в нем или не живет. Теперь она поняла, что чем в большее число пустых комнат ты вынуждена заходить, впадая при этом в депрессию, тем в большую депрессию ты при этом впадаешь.

И все же она чувствовала себя достаточно молодой — внутренне, — чтобы получать наслаждение от frisson[12], который по временам насылало на нее безумное ощущение грядущей опасности. Разбогатевшая ныне, она задумала полететь весной первым классом в Париж и остановиться в отеле “Ланкастер”, а затем проводить долгие досужие часы в Лувре, из которого она будет уходить на бульвар Сен-Жермен и пить там citron ргеsse [13]. Читая “Геральд трибюн”, она позволит очкам для чтения немного сползти с носа — как будто она до того погружена в свое увлекательное занятие, что ей уже некогда обращать внимание на весь прочий мир.

А оттуда она отправится в Лондон и поселится в “Кларидже”, краснокирпичном каретном сарае на тихой улочке Мэйфера. Одинокая, свободная, без особого багажа — такой же была она в пору головокружительного путешествия, которое предпринял изменивший прежним творческим принципам муж ради того, чтобы протолкнуть свое первое шоу, способное угодить низменным вкусам массового потребителя. Стив говорил тогда, что, конечно, эти дела обходятся в целое состояние, однако крупная независимая постановка требует, чтобы ты селился в отелях, облюбованных ведущими голливудскими агентами, — это позволяет оказаться бок о бок с ними в лифте, при условии конечно, что они не улепетывают в Средиземноморье и не расползаются там по яхтам, если не по футбольным полям.

При всей ее любви к отелям, она почему-то чувствовала, что такое отношение Стива к ним выдает его относительно бедное происхождение — точно так же, как привычка мужа выставлять на обеденный стол пакет с молоком. И испытала отнюдь не мимолетную неловкость, когда преувеличенно внимательные и учтивые официанты мигом вернули ему вес, который он попытался было сбросить. И все же, как ни разбогатела она, по ее мнению, после продажи дома, ей все равно казалось, что никто ее теперь и знать-то не хочет. Хоть она и купила новый “ягуар” зеленой гоночной раскраски и начала что ни день играть в бридж со старушенциями из загородного клуба.

Походило на то, что, обратившись в простую обитательницу квартиры, расположенной в благопристойном доме, стоявшем неподалеку от путей Нью-Йоркской центральной железной дороги, она понизила свой общественный статус прямо-таки до уничижительного. Чтобы иметь возможность выезжать хоть куда-то по вечерам, она пошла на меру отчаянную — подрядила юного садовника, и тот отвозил ее теперь на машине к кинотеатру в Бронксвилле и ждал, когда закончится сеанс и можно будет открыть перед нею дверцу машины и отвезти ее назад. И не потому, что она так уж заносилась, — просто одиночество ее нуждалось в защите.

— Привет, миссис Джонс, не выпьете со мной пива в “Городской таверне”.

Если предложение юного садовника выпить с ним пива и нарушило положенный протокол, она мгновенно восстановила его, проигнорировав услышанное и резко приказав отвезти ее домой. И на всем пути туда ей ничего так не хотелось, как выпить пива в “Городской таверне”. Пожевать соленый кренделек, ощутить в горле холодок любимого пльзеньского.

[6] Группа восьми самых престижных частных колледжей и университетов северо-востока

[7] Южная граница штата Пенсильвания, которая до начала Гражданской войны символизировала границу между свободными и рабовладельческими штатами.

[8] Ниже своего достоинства (лат.).

[9] Йонкерс — северный жилой и промышленный пригород Нью-Йорка, имеющий статус города.

[10] 3д.: безупречность (франц.).

[11] Добить умирающего зверя (франц.).

[12] Дрожь, озноб (франц.).

[13] Свежевыжатый лимонный сок (франц.).