— А-а-а… Настроение неважное.
— Вот и я об этом толкую. А может, нам спеть, а? Сразу веселее на душе станет.
— Кто же поет на передовой?
— Какая же это передовая? До нее добрых два километра, а то и больше.
— Перестань.
— Э-эх ты, сухарь-сухаревич! Вот если бы Голубь…
Тот бы понял, поддержал, а ты… — И он тихо запел один своим несильным, простуженным голосом:
— Да замолчи ты! — напустился на него Хмелев. — И чего тебя распирает нынче, понять не могу?
— Эх ты, чуда-ак. Меня же в партию приняли вчера. Можешь ты понять это или нет?.. — сказал Карасев и снова затянул песню:
Хорошо было шагать Михаилу Карасеву по дороге, покрытой свежим снегом, и хоть несколько минут не думать о немцах, о войне. Так бы вот и шел, и шел он по этой лесной дороге, полной грудью вдыхал свежий, морозный воздух и наслаждался этой тишиной.
Так Карасев со своим напарником дошли до места, приняли дежурство у взрывного аппарата.
Примерно через час после этого немцы выпустили в сторону рокадной дороги несколько снарядов и замолчали.
Начало светать. Карасев тихо переговаривался с Евгением, а сам не спускал глаз с рокадной дороги.
— Что-то больно тихо сегодня… — с неудовольствием вымолвил Михаил. Он не любил тишины на фронте. — Так тихо еще никогда не бывало.
— Даже из автоматов не стреляют, — согласился с ним Хмелев.
— Будто и войны никакой нет.
Прошло еще минут двадцать. И вдруг вдали раздались глухие артиллерийские залпы. Западнее того места, где находился пост Карасева, стали рваться немецкие снаряды.
— Бьют по переднему краю полка…
Но немецкая артиллерия в это утро наносила удар не только по полку Кожина. Весь передний край дивизии Полозова и соседа слева сотрясался от разрывов тяжелых снарядов. Через несколько минут появилась немецкая авиация и стала сбрасывать бомбы.
— Ну, теперь жди атаки, Женя… У них всегда так. Обрабатывают наш передний край снарядами и бомбами, а потом двинут танки и пехоту…
Через полчаса уже ничего невозможно было разобрать. Весь передний край клокотал в огне. Потом снаряды стали рваться в глубине обороны полка.
Подул ветер. Снежинки, как белые мотыльки, сперва медленно, потом все быстрее и быстрее закружились в воздухе. Началась вьюга.
— Опять замело, — с недовольством вымолвил Хмелев.
— А ну, погоди, — прислушиваясь к чему-то, сказал Карасев. — Слышишь?
Хмелев тоже прислушался. Сквозь орудийный гул и завывание вьюги до его слуха донесся шум моторов.
— Танки! — все внимательнее всматриваясь вперед, воскликнул Карасев.
— Давно бы пора им появиться. А то фашисты наседают на нас на танках, а мы…
— Думаешь, наши?
— А чьи же?
— Постой, постой, а почему они оттуда идут? — встревожился Михаил.