Смотрел я на него и думал: «Ишь, как замаскировался! И не скажешь, что за счет трудовых людей наживается…»
Вскоре мы распрощались. Нет, не хотел бы я жить по-миллионерски!
Встреча с фюрером. Венский лес. Вот это реклама!
Никогда в жизни не получал я такой взбучки, как вчера. Хорошо бы от одного папы. Так нет — туристы навалились на меня скопом. Я записку оставил, а их почему-то весь день волновала моя судьба. Они даже осмелились утверждать, что не знали минуты покоя и не смогли хорошенько вникнуть во все достопримечательности.
Не понимаю я этих взрослых. Чуть что — переживают, тревожатся. Ну, ушел я без разрешения с теплохода. Ну, не участвовал в поездке со всеми. Что же в этом особенного? Работник «Интуриста» тоже отчитывал меня.
Отбивался я, отбивался, но взрослые так и не поняли, что за один день я столько увидел, что они могут только позавидовать. Не какие-нибудь костелы и кладбища, а настоящую жизнь. А туристам ведь только самое красивое и хорошее показывают. Мол, «глядите, как мы здорово живем, какие у нас все довольные и счастливые!».
Словом, меня решили наказать. Надежда Сергеевна, она почему-то особенно близко принимала к сердцу мое «преступление», предложила не выпускать меня с «Амура». До отхода его из Вены. Большинство согласилось с нею. Выручил меня, как ни странно, «педагогика». Он запротестовал. Запротестовал категорически. И добился своего. На следующий день я сидел в автобусе со всеми туристами.
Конечно, с меня взяли честное-пречестное слово, что я ничего больше не выкину. А с Францем мы договорились встретиться перед отходом теплохода из Вены…
Если бы вы знали, до чего не интересно ехать в туристском автобусе по Вене! Это не то, что бродить с Францем по городу. Автобус мчится по улицам. Гид говорит и говорит. «Посмотрите налево — Австрийская академия искусств. Посмотрите направо — Венский университет, основан в 1365 году. Посмотрите налево — академический театр. Посмотрите направо — новая ратуша. В ней развернута сейчас выставка венских кондитеров».
И так без конца. Через несколько минут у меня заболела шея. А еще через несколько — я перестал что-либо соображать. Здания, которые называла нам гид, слились в одно. Дворец взгромоздился на дворец. И все же я кое-что запомнил. Об этом и расскажу.
У входа в государственный оперный театр нас встретил человек в коричневой форме. На груди у него сверкал медью большой значок с черной надписью «Фюрер». Нет, на Гитлера этот человек не походил, свастики на его костюме тоже не было.
— Фюрер, — потянул я за руку папу.
— Правильно. Есть в немецком языке такое слово. По-нашему — руководитель, вождь.
— Так ведь фюрером Гитлера называли!
— Не только его. Еще разных фашистских начальников.
— Значит, слово это испоганенное?
— Пожалуй, ты прав…
— Надо было выкинуть его!
— Ну, это уж не нам с тобой решать…
Фюрер из оперы оказался обыкновенным пожарником. Их здесь несколько. И все они одновременно работают экскурсоводами. Это мне понравилось. Хорошо придумано.
Пожарник рассказывал, а гид переводила. Это всемирно известный театр. Наверное, потому, что Вена считалась когда-то музыкальной столицей мира. Здесь жили и творили такие гении, как Глюк и Гайдн, Моцарт и Бетховен, Шуберт и Брамс, Штраус и Кальман…
Только в то время этого театра еще не было. Открылся он в 1869 году. Во время войны здание очень пострадало от бомбежки. Сгорели зрительный зал и сцена. Сохранились лишь вход и часть фойе. Восстанавливали оперу целых десять лет. До конца 1955 года.
Ничего себе театр! На одну люстру три тысячи килограммов хрусталя пошло. Красиво! Это, так сказать, с одной стороны. А потом мы узнали у гида еще кое-какие подробности. Цена билетов в этой опере доходит до ста сорока шиллингов. В случае приезда какой-нибудь знаменитости — втрое больше.
Но это еще не все. Раз в году в театре бывает бал оперы. Его называют балом миллионеров. Билеты в ложу стоят тогда восемь тысяч шиллингов! За бутылку шампанского в буфете дерут тысячу шиллингов!
Могут, к примеру, родители Франца пойти в оперу? Конечно, нет. А вот Эльза наверняка там часто бывает. И балы не пропускает…
Туристы отправились осматривать сцену, а я вышел на воздух. Яркое солнце заливало все вокруг. Мимо меня шуршали по асфальту красные, синие, голубые, черные, кремовые, желтые, коричневые автобусы и автомобили. Миновав оперный театр, они исчезали в тенистых аллеях широкой улицы. Красивые дома. Точеные шпили костелов. Стайки туристов. Англичане, французы, итальянцы, негры, американцы. Американцев сразу заметно. У них на лицах такое выражение, словно их силой затащили в Вену и все им неинтересно.
Напротив главного входа театра стояла вереница колясок. Извозчики. Здесь они называются фиакрами. Пользуются ими только туристы. Коляски точь-в-точь такие, какими были они в Вене и сто и двести лет назад. При мне в нескольких фиакрах разместилась веселая компания. Говорили по-английски.
И тут меня остановили две монахини. Не подумайте только, что это были старые, засушенные в монастыре бабы-яги. Ничего подобного. Молоденькие, хорошенькие. Одеты в длинные отутюженные рясы с белоснежными стоячими воротниками. На голове — просто не знаю, как и назвать, — очень высокие и широкие шляпы; черные с белым. Да, были у них еще крестики на цепочках.
Суют они мне какие-то книжечки и говорят, говорят. Я понял только, что за каждую нужно заплатить десять шиллингов. Развел руками: не понимаю, мол. Тогда та, что повыше ростом, спрашивает:
— Француз?