Свержение ига: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

   — Уехамши боярыня, — всхлипнула она в ответ на его вопрос, — в одночасье собралась и до свету ещё уехамши.

   — Куда?! — вскричал Иван Васильевич.

   — Не сказала, токмо чует сердце, навовсе... Одарила всех на прощание, бусы мне свои оставила-а... — Девка заплакала в голос.

Иван Васильевич растерянно огляделся вокруг. В глаза бросился ларец, где Алёна хранила подаренные им украшения. Он бесцельно открыл его и увидел листок бумаги.

«Любый мой, — писала Алёна, — не быть мне женой тебе, а московской земле государыней. Высока эта высота, но не она страшит, а то, что путь к ней будет кровью забрызган. Знаю, сколь твёрд ты в своём и многим поступиться сможешь за-ради своего хотения. И чем большим ныне поступишься, тем строже потом с меня спросишь. Не словом укоришь, так мыслью очернишь. Любый мой! Не могу я стать порухой твоих задумок, чтоб через меня погибель всей нашенской земле вышла. Заклинаю тебя простить злой умысел папским людям и взять себе в жёны заморскую царевну. За ней Папа Римский стоит, а у меня ни батюшки, ни матушки нету. И выпроси у того Папы остереженье от польского короля, пусть он нашу землю больше не воюет. Трудно мне решиться на такое, нет у меня сил никаких, потому уповаю на помощь одного только Господа Бога и пресветлой матери его Богородицы. Не ищи меня, государь, ибо ныне жестокий обет дала я перед ними, и в послухах моих был отец Гавриил. Прощай».

Великий князь читал и не верил написанному. Казалось, что он находится в бредовом сне. Преодолеть столько сомнений, чтобы встретиться с нелепой бабьей причудой! Догнать! Удержать силой! Он бросился во двор, но на выходе столкнулся с отцом Гавриилом, священником домовой церкви.

   — Смирись, сын мой! — сказал тот с неожиданной властностью. — Святой дух наставил её на благое деяние: она решила принять монашеский сан и теперь находится под защитой Бога. Не гневи его!

   — Она, верно, не в себе?! — воскликнул Иван Васильевич.

   — Я нынче исповедовал её. Она ясна в мыслях и тверда в решении. По деянию — дева истинной святости: не о своей пользе, но о благе всей земли помышляху. Истинную же святость понять до конца не можно. Молись, сын мой, и Господь просветлит тебя...

Великий князь в отчаянии метался по комнате. Нет, он совсем не знал своей подруги. В часы редких встреч было не до разговоров, тогда царствовал бесшабашный праздник любви. Откуда взялась такая решительность? Почему не захотела говорить с ним?

Отец Гавриил с состраданием смотрел на него и вытирал слезливые глаза. Нынче ему выпало несчастье стать свидетелем того, как мучились два человека, жертвующие своей любовью.

   — Господи, уйми его телес озлобление и исцели души его болезнь! — горячо проговорил он.

Глава 5

В САРАЕ

Столица Золотой Орды Сарай просыпалась рано. Едва только солнце, вынырнувшее из бескрайних степей Ак-Орды, касалось золотого полумесяца на ханском дворце, город оглашался протяжными криками муэдзинов, призывавших правоверных к утреннему намазу. Вслед за ними звонили православные церкви в русском и армянском кварталах, раскрывались двери синагог. Помолившись своим богам, люди окунались в трудовую жизнь — и вскоре уже скрипели гончарные круги, дробно стучали молотки чеканщиков, звенела сталь в оружейных мастерских. Эти звуки, рождающиеся в ремесленных окраинах, неслись к центру города и, подобно ручейкам, вливались в многоголосое море восточного базара. Уже почти век с той поры, как великий хан Узбек перенёс сюда с низовьев многоводного Итиля столицу Золотой Орды. Базар был центром и властелином большого города, с силой которого считались даже повелители Орды. К нему стекались товары со всех концов света: пышные ковры из Ирана и Армении, диковинные пряности и сласти из Индии, посуда с богатой чернью из Грузин и Азербайджана, чудные ткани и одежда из Кафы, блестящие меха из вятской и пермской земель, хлеб из Московии и хитроумные изделия новгородских кузнецов. Товары рассказывали о богатстве и искусстве ещё не ограбленных земель, а вместе с товарами шли и разные вести, порой опережая быстрых ханских гонцов. Базар знал обо всём и по-своему вершил ход событий.

Рядом с главной базарной площадью, откуда выкликались ханские указы и сообщались важнейшие известия, находился караван-сарай, окружённый высокой каменной стелой. Широкие кованые ворота вели в просторный внутренний двор, по краям которого тянулись лёгкие галереи на деревянных столбах. Там, в комнатках, разделённых тонкими перегородками, жили купцы-постояльцы, а внизу под галереей хранились их товары. Сооружение выглядело так, как если бы собрали и поставили бок о бок все голубятни большого русского города. Но в это ярмарочное время и голубятни были набиты до отказа.

Прибывшим накануне вечером русским купцам с трудом удалось занять грязную вонючую каморку, обращённую к скотному двору. После долгого утомительного пути и устроительных хлопот спали как убитые до тех пор, пока ранним часом, ещё до света, не застучал в двери караванный сторож и хрипло не прокричал: «Кончай ночевать, уже нынче!» Просыпались трудно, кряхтя, почёсываясь и ломая лица зевотой. Поплескавшись у арыка и разодрав бороды, наскоро перекусили и отправились на базар присмотреться.

С базарной площади сразу же очутились в обжорном ряду, который просыпался раньше всех, — там уже сверкал огонь и блеяли последние бараны. За ним пошли лавки житного ряда, надолго поглотившие большую часть русских гостей. Прочие продолжали свой путь, минули гончарный и кожевенный ряды, попали в пушной, а вынырнули из него лишь трое: Матвей, Василий и Семён.

В звонкоголосом оружейном ряду пахло разогретым железом, сыромятной кожей и огневым зельем. Солнечные лучи, вступившие в распахнутые лавки, выхватывали из мрака хранившийся там ратный наряд. Простые ножи и богато украшенные чеканом иверийские кинжалы, тяжёлые мечи и изящные харалужные сабельки, с виду такие безобидные, а на деле страшные своей всесокрушающей твёрдостью, грозные сулицы и хитрые самострелы, змеевидные луки и их смертоносные жала различных размеров и оперения, щиты с замысловатыми узорами, панцири и кольчуги — словом, всё, что могло уязвить или защитить жизнь. Матвею приходилось то и дело тянуть за рукава своих зазевавшихся товарищей, а однажды даже крепко ругнуть отставшего Семёна.

   — Дак кольцужка-то нашей новгороцкой работы, — оправдывался тот, — глянь-кось: колецки махонькие и клёпка круглая, такая любой удар выдюжит.

   — Ну? — подзадорил его Василий.

   — Ей-бо! Она под ударом пружинит и не сецётся. Вдарят — синяк на коже останется, а крови не будет. Не то цто панцири ганзейские, — пренебрежительно махнул Семён в сторону сверкающих доспехов, — по швам лезут...

   — Про ганзейскую броню не знаю, — не унимался Василий, — а как ваши новгородские колцужки под московскими мечами секлись, сам недавно видел.

С самого начала пути Василий всё время задирал Семёна. Тот, однако, по обыкновению, отмалчивался и даже остановил однажды попытавшегося вступиться за него Матвея: «В нашем князе язвун сидит и спокоя ему не даёт. А мне в том зазора нету — пусть язвит». В этот утренний час «язвун», должно быть, и впрямь тревожил Василия. Он чуть помолчал и продолжил:

   — Но в одном ты правый: синяки опосля ударов и в самом деле остаются, иные до сих пор на Шелони лежат.

   — Не до посмешек ныне! — оборвал его Матвей и добавил уже мягче, указывая на обширное, наполненное лязгом и грохотом строение: — Вот это и есть ханские оружейные мастерские, карханой прозываются. Стал быть, пришли.

У ворот карханы сидел толстый татарин. Увидев приближающихся чужеземцев, он стал лениво подниматься, опираясь на копьё.

   — Мы куста-баши, — сказал Матвей, указывая на товарищей.

Татарин молча направил на них копьё.

   — Коли нам нельзя, так кликни самого сюда. — Матвей пояснил свои слова жестом и несколько раз повторил: «Уста-баши».

Копьё наклонилось чуть ниже.