История Билли Морган: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мартышка проснулся от шума, но я смогла взять себя в руки и успокоиться, объяснить ему, что у Натти опять приключился срыв и он убежал, такое случалось и прежде. Мартышка встревожился, но он к этому привык, так что уселся ждать, когда Натти вернется. Полагаю, я могла бы сказать ему правду. Формально он был взрослым человеком, но к чему его пугать, он и так натерпелся. Нет, я не была настолько сукой. Когда я выходила из дома, Мартышка снова поставил «Книгу джунглей». Он лежал на диване, завернувшись в одеяло, которым укрывался Натти, утешаясь его запахом. Но ничто не могло утешить меня, я ехала в город как зомби. На самом деле, как живой мертвец, онемевший и холодный, несмотря на теплый после грозы день.

Я принялась запечатывать тайну, понимаете, замуровывать ее в своем сердце, кирпич за кирпичом, не останавливаясь. Это все, что я могла сделать, – спрятать ее. Я не испытывала отвращения к Натти, я не была шокирована. Эта… мне невыносимо даже произносить… сексуальная часть была отвратительна, но я смогу это пережить, я должна. Я уже не ребенок, со мной случались вещи и похуже. Натти – не Стивио, не этот ублюдок, который меня изнасиловал, Натти был больше жертвой, чем я. Я искренне так думала и до сих пор так считаю. Я не осуждала его и, главное, я простила его в ту же минуту, когда он рассказал мне правду. Как правило, я легко прощаю.

Я была в ужасе, да, и полна раскаленной добела ненависти к Джас и той мерзости, что она сотворила в своей безнадежной слабости, эгоизме и невежестве. Слава богу, мрачно думала я, что она в больнице, иначе я бы ее изувечила. Какая-то часть меня хотела, чтобы она умерла. Я хотела, чтобы она умерла от ужасной болезни, которой заразилась, потому что это было бы правильно, это было бы воздаянием. Не слишком-то хорошо, но я не могла не думать об этом.

Я знала, что такое случается. Инцест. Жестокое обращение с детьми и тому подобное. Я не могу представить себе взрослого человека, который не подозревал бы о таких вещах. Я знаю множество людей, которые стараются об этом не думать и отрицают очевидное, когда это случается у них под носом, но они вызывают лишь презрение. Хуже всего то, что они жестоки, их сознательная слепота попускает, чтобы такое случалось. Отцы с дочерьми, братья с сестрами, дяди, деды, кто угодно. Сейчас об этом больше говорят, чем в те времена, когда я была ребенком. Но большинство людей до сих пор думают, что на такое способны только мужчины. Женщины – не могут, матери – не могут, это самая противоестественная вещь на свете. Боже мой, скажу я вам, они думают, это худшее, что один человек может сделать с другим. Самое, самое худшее. Задумались над этим? Так-то. Но я готова поклясться жизнью, что в эту самую секунду кто-то делает что-то в двадцать раз хуже. С ребенком, женщиной, стариком, политическим заключенным, рабом, да, рабом, потому что рабство вовсе не исчезло. Мужчины с мужчинами, женщины с женщинами, женщины с детьми, мужчины с младенцами, кто угодно, с кем угодно, мы самый жестокий вид, самые изобретательные хищники.

Но все же мать, использующая своего сына для… Это отвратительно. Это табу. Несмотря на все, что я видела, знала, вдыхала и глотала, эта… Эта невероятная мерзость, которую сотворила Джас с Натти, засела у меня в голове, словно шип, словно глубокая кровоточащая рана… Если бы я была его матерью, такого никогда бы не случилось, это было бы невозможно.

Я подумала о вкрадчивом голосе Джас, о ее паучьих пальцах, касающихся Натти; ужасная пародия на «возлюбленных». Боже мой, сколько раз я слышала, как она его так называла? Я содрогнулась. Сколько раз я слышала, как она говорила, что они «настоящие возлюбленные», рассказывала мне, как она любит своего мальчика, особенно теперь, когда он стал «мужчиной в доме». У меня мелькнула тошнотворная мысль: если бы я прямо спросила ее «Ты трахаешь Натти?», она округлила бы свои большие глаза под дрожащими веками и начала бы жаловаться, как она была одинока, как она скучала по Терри и что Натти тоже нуждался в утешении, что они любят друг друга, это ведь не преступление – любить друг друга… Я бы ее избила, наверняка.

Но теперь многое стало ясно. Поведение Натти, его ярость, смена настроений, жестокость. Как он сказал – «В моей голове два человека»; ужасное напряжение, нараставшее в нем день ото дня все эти годы. Я знала, что значит хранить тайну, никто лучше меня не знал, каково это – нести ее разъедающий душу груз; она захватывает весь твой мир, пятнает все, что ты делаешь, приходится все время лгать, чтобы скрыть ее, пока не начинаешь забывать правду.

Но правда всегда выходит наружу – так или иначе. Она поднимается, точно бело-голубая глыба льда из темных холодных глубин твоей опустошенной сущности, и вытесняет тебя из бытия. Я знаю это, потому что последние двадцать лет жду, когда это случится со мной.

Я приехала в магазин раньше Лекки и постаралась взять себя в руки, превратить себя в нормального человека – это была еще одна ложь. Но в данном случае Лекки и Мартышка делили одно и то же место в моей душе (тебя это, наверное, разозлит, Лекс, но я хочу сказать, что вы оба, каждый по-своему, были невинны, и я не хотела уничтожить вашу чистоту). Как бы то ни было, любой, с кем приключилось какое-нибудь дерьмо, скажет: жизнь должна продолжаться. Хорошо это или нет, но мы не персонажи дешевого триллера, где жертва умирает ужасной смертью, а герой пускается в расследование, никогда не думая о деньгах, работе, семье и друзьях. Все проблемы остаются в стороне, пока он не решит эту увлекательную загадку. Извините, но в жизни так не бывает? так что я открыла магазин на пятнадцать минут раньше, продала три открытки, лист дорогой упаковочной бумаги и записную книжку в кожаном переплете. Затем поставила чайник. Руки у меня ужасно дрожали. И все же я гордилась собой. Это доказывало, что я могу справиться.

Но к трем часам дня я вымоталась – физически. Я все еще была простужена, я ослабела от недосыпа, устала подскакивать всякий раз, когда кто-нибудь входил в магазин, думая, что это Натти, и обессилела от беспокойства. Я, как говорится в таких случаях, от беспокойства заболела. Я ушла в кабинет и принялась копаться в бумагах.

Лекки принесла мне чай и остановилась в дверях, рассыпаясь в восторгах по поводу своего нового гуру Бена Торби. Она практиковалась в этой «культуре работы с клиентами» на каждом несчастном олухе, который забредал к нам, и пугала их до полусмерти, поскольку Брэдфорд – не Лос-Анджелес, и йоркширский люд не привык к тысячеваттным улыбкам и радостным воплям «Добро пожаловать, мы вам рады, прекрасного вам дня», когда они выбирают открытку за полтора фунта. Я подобные любезности обычно приберегаю для тех, кто покупает гарнитуры из радужного лунного камня – ожерелье, серьги, браслет, такие, как у нас в витрине, за полторы сотни фунтов. Но, по-видимому, «метод Торби» состоял в том, чтобы дать понять каждому покупателю, независимо от того, какую мелочь он приобретает, что к нему относятся по-особенному; тогда, сравнивая вас с хмурым безразличием вашего конкурента, который не пользуется «методом Торби», клиенты будут искать предлог посетить вас снова и купить что-нибудь еще, получить возможность насладиться теплом вашего внимания. Ага, как же.

Лекки и меня изрядно напугала, не говоря уже о покупателях. Ее планы расширения магазина были поразительны: мы должны стать не просто магазином подарков, но «живым родником человеческих контактов», «источником искреннего обмена мнениями» и «центром сети общения». Под последним подразумевалась отправка открыток ко дню рождения.

– …Так что вот, понимаешь, главное, как считает Бен, мы должны вернуть в торговлю теплоту, которая утрачена, – Лекки поднимает палец, подчеркивая цитату, – «в тысячелетней культуре». Современный мир нуждается в ценностях, настоящих человеческих ценностях, Бен говорит…

– Ах, он теперь для тебя Бен? Понимаю. Так ты взяла у него автограф?

– Билли, в самом деле. Ты ужасна, ты ведь даже не слушаешь.

Она вскинулась, потянув за завязки свою бирюзовую кофточку с кружевными ленточками, и встряхнула волосами. Я не стала ей говорить, какая она хорошенькая, когда сердится.

– Прости, милая. Я слушаю, я… ну, вроде, я просто… просто ужасно устала, это замечательно, то, что ты говоришь, я с тобой согласна, и с Беном, но я совершенно разбита, честно. Натти пришел вчера вечером и…

И вдруг я расплакалась. Вдруг ниоткуда прорвались тяжелые ужасные слезы. Лекки бросилась ко мне и обняла, а я нащупывала платочек и бормотала, что переутомилась, и случилось все, что могло случиться, и Натти убежал, мне хотелось рассказать ей правду, ужасную, немыслимую правду. Но я не могла.

– Билли, поезжай домой, нет, в самом деле, поезжай. Выспись. Устрой себе завтра выходной, приди в себя. Ты измучена, милая, и неудивительно, бог мой, последняя неделя – это полное безумие, сумасшествие, в самом деле, любой бы чувствовал себя ужасно, если б через такое прошел. Нет, я настаиваю, ты вовсе меня не используешь, ты же полумертвая. Когда ты последний раз отдыхала? Думаю, я смогу несколько дней тут за всем присмотреть. Я уже большая девочка, я отлично справлюсь.

Она погрозила мне пальцем и округлила глаза. За этими шутливыми словами скрывалась подлинная забота. Боже, благослови ее. Я вздохнула и вытерла лицо промокшим платком.

– Да, ты права, я понимаю. Только не «заторбиризируй» весь магазин, пока меня не будет, хорошо? – Я попыталась улыбнуться.

Я собрала вещи и уехала, помахав на прощание Лекки, которая «торбиризировала» очередного покупателя в отделе нью-эйджа. Она права. Мне нужно поспать, в таком состоянии я не смогу помочь Натти, мне нужно быть в форме на все сто процентов, когда он вернется, а он вернется, я в этом была уверена. В душе он знает, что я люблю его и всегда буду любить, несмотря ни на что. Он знает, что я всегда буду его защищать, всегда приду на помощь. Он сейчас в смятении, но когда немного успокоится, куда он пойдет? Он не сможет вернуться в свою квартиру и вряд ли поедет к Шармейн. Возможно, на день-два загуляет с дружками, но потом вернется. Завтра я воспользуюсь свободным днем, обзвоню разные места, придумаю, как успокоить Натти.

По дороге домой я заметила, что листья уже слегка желтеют. Возможно, кто-то другой и не увидит этого, но Цвет всегда так много значил для меня; мне нравилось замечать такие вещи. К летней, насыщенной зелени примешивалась желтизна, осень уже на пороге.

Свернув на свою улицу, я увидела полицейскую машину. Из нее вышли двое копов и направились к Мартышке, который метался перед моим домом, точно кролик, загнанный в тупик собаками; обезумев, он попытался пробежать мимо мужчины-полицейского, тот схватил его за руку, не грубо, но Мартышка был не в себе. Именно тогда, посмотрев на лицо Мартышки, я поняла. Не знаю, как или почему, но поняла. Я припарковалась и выбралась из машины. Я бежала к ним, слыша, как Мартышка испуганно бормочет. Полицейские пытались его успокоить, но это было бесполезно, Мартышка и в лучшие времена цепенел при виде полиции; он начал отчаянно вырываться, его майка перекрутилась у них в руках, он пытался выпутаться из нее и убежать. Тут он увидел меня.

– Мисс, мисс Билли, мисс Билли мисс, Натти пришел, Натти пришел, но он выгнал меня и запер дверь… Что-то не так, мисс… что-то… Натти, мисс Билли, Натти…

Женщина-полицейский повернулась ко мне. Она была маленькая, светловолосая, с детским худеньким личиком, бронежилет делал ее грузной и неуклюжей. Я не слышала, что она говорит, я слышала только слова Мартышки. Полицейская нахмурилась и снова заговорила. Внезапно я услышала ее, точно кто-то прибавил звук. Ее голос был каким-то искаженным и нереальным; я понимала слова, но они ничего для меня не значили. Меня переполняло раздражение, она стояла между мной и домом. Между мной и Натти.

– Вы знаете этого человека? Нам позвонили, сообщили, что кто-то пытается вломиться в дом, и мы…

Я открыла рот, но смогла выговорить лишь:

– Знаю ли я?… Да, да, знаю; это мой дом; пожалуйста, отпустите его, он никуда не денется, он напуган, я все объясню, но я должна…

Казалось, звук полностью выключили. Точно я попала в какой-то странный фильм. Я видела все слегка искаженным и будто издалека, но слышала лишь стук крови в ушах и собственное дыхание, распирающее сжатую грудную клетку; все происходило очень медленно, очень медленно, и я никак не могла найти ключи от двери. Я понимала, что полицейские пытаются мне что-то сказать; я видела, что они все еще держат Мартышку за руку и миссис Лич что-то говорит, удерживая Дарси, а тот рвется, но… Я никак не могла вставить этот чертов ключ в замок, затем мне все же удалось, дверь открылась, я вбежала, понимая – что-то случилось; голос внутри меня закричал «Натти! Натти! Натти!», только голос крикнул не внутри меня, это я сама кричала; я взбежала по лестнице, потому что решила, что Натти должен быть в моей комнате; он будет там, может быть, заснул; он пробудится, подскочит от моих воплей; мы обнимемся, и я скажу ему, как сильно, как ужасно сильно люблю его; я скажу ему, что все будет в порядке; а потом мы посмеемся надо всем этим и над глупой миссис Лич, которая вызвала полицию и…