История Билли Морган: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Перезвонил мне? Это, блядь, вряд ли, ты старая ёбаная пизда! После того что он сделал, нет уж, блядь, спасибо. Вот почему я звоню ему. Скажи ему, что мои братья до него доберутся, они его разыщут и уделают, слышишь? Он правильно сделал, что свалил домой к мамочке и к тебе… Блядь… Он разнес мою квартиру, мудак, разнес ее всю и меня отделал, ты бы видела мое ебло, блядь, ты бы… Твой ёбаный чудо-мальчик…

– Достаточно. Я скажу ему, чтобы он тебе позвонил или что там, но…

– Но что? Но что? Ты такая же блядь, как его мамочка, а? Такая же, как она? Вам, блядь, должно быть стыдно, что он у вас такой…

Она бессвязно визжала в телефон, я так и видела ее, брызжущую загустевшей от «спидов» слюной, косички дергаются, руки трясутся. Я нажала на маленькую красную кнопочку, и Шармейн исчезла в пустоте. На всякий случай я выключила телефон. Я вполне понимала ее и не хотела знать, что Натти с ней сделал.

Потому что знала, что она не лжет. Я знала, что он ее избил. Да, я понимала, что когда-нибудь мне придется столкнуться с чем-то подобным. Его вспышки ярости были ужасающи и со временем стали повторяться все чаще. И кокс тут играл не последнюю роль, как и прочее дерьмо, которое он принимал. Они – наркотическое поколение, запрограммированное на невоздержанность; Натти гордился своим образом жизни. Что я могла ему сказать? Я, принимавшая все без разбору, я, сделавшая то, что я сделала? Ведь меня саму переполняла ярость? Так что я надеялась, вопреки всему, что, когда он вырастет, его приступы гнева останутся в прошлом, что это просто детские припадки раздражительности. Но он их не перерос, отнюдь. Он был как ртуть: вот сейчас он самый любящий, самый очаровательный, восхитительный парень на свете, а через секунду… Ярость вырывалась из него жестокой, бурлящей волной.

Но теперь это становилось проблемой. Разумеется, милая Шармейн тоже была той еще штучкой; могу себе представить, сколько кокса они в себя зарядили; неудивительно, что он полностью потерял контроль над собой. Но все же, какой бы мерзкой сукой она ни была, по моему мнению, ему нет оправдания: он, мужчина, ударил ее, девушку. Это неправильно. По любым меркам.

Я заварила чай и поднялась к себе в комнату. Выпила половину, затем быстро приняла душ, прокручивая в голове варианты решения проблем Натти, Джас, Мартышки и даже своих собственных, пока отмывала себя с головы до пят гелем с экстрактом чайного дерева. Затем надела старую джеллабу и приняла две таблетки «ибупрофена», запив их остывшим чаем. Письма отца рассыпались по розовому хлопковому покрывалу.

Эгоистично, эгоистично, – но эти письма и открытки были так важны для меня. Я не могла больше ничего поделать до утра, я даже не могла рассказать Натти о Джас или отругать его за его поведение, пока он не проснется, а вернувшись после тусовки, он мог проспать двадцать четыре часа. Такое уже случалось. У меня сжалось сердце. Я проглядела тебя, милый мальчик, верно? Я испортила тебе жизнь. О нет, не сейчас, не сейчас. Сейчас я хочу читать и перечитывать письма, касаться пальцами слов, искать то, что осталось от отца в этой слежавшейся хрупкой бумаге. На улице стемнело, в воздухе пахло надвигающейся бурей, я включила настольную лампу, Чингиз подагрически запрыгнул на постель. Он ненавидит гром и молнии, как и Ночь фейерверков.[64]

– Осторожнее, приятель, не испорть тут ничего, старина, ложись, хороший мальчик.

Кот презрительно заворчал и улегся на краю кровати, а я продолжила читать. Постепенно, пока лекарство растворялось в организме, слова расплывались, фразы сливались друг с другом в одну сплошную черную реку боли и утраты.

Я проснулась от шума воды в душе. С трудом включила ночник и посмотрела на часы. Когда я заснула? Господи, уже за полночь. Я потерла лицо и зевнула.

Натти вышел из ванной и направился ко мне. Он не постучался: он никогда не стучал, только если у меня был Джонджо; в конце концов мы – одна семья. На нем были старые вылинявшие спортивные штаны, расползающиеся по швам, чистая белая майка, золотая цепь лежала вокруг шеи, кожа покраснела от горячей воды и влажной ночной жары. Он принес с собой шлейф пара и острого запаха дегтярного мыла. Я улыбнулась. Он ненавидит чайное дерево, говорит, что оно пахнет грязью, зато любит старомодное дегтярное мыло, которое я держу в доме для него, потому что ему кажется, будто оно пахнет чистотой и напоминает ему о детстве. Забавно все это, ребята.

Вытирая полотенцем мокрые дреды, он присел на край постели. Я посмотрела на него, пытаясь найти слова, чтобы рассказать обо всем. Меня в очередной раз поразило, насколько он красив. Его лицо, шея, руки были совершенны, как у классической статуи. Я не могла смотреть на него, не испытывая желания его нарисовать, попытаться запечатлеть эту дикую грацию, эти сияющие цвета. Возможно, он был слишком крепким, его лицо чуть длиннее, чем того требовала современная мода, и я не думаю, будто все считали его красавцем, но что понимают они, довольствующиеся хилыми знаменитостями, – продуктами пластической хирургии? Я считала его потрясающим, чудом, подарком для любого художника, сыном, которым можно гордиться.

Я вздохнула и похлопала его по руке. Если бы он был моим настоящим сыном. Если бы я могла дать ему достойное образование. Если бы… Но ведь еще не слишком поздно, нет. Он мог бы пойти на какие-нибудь курсы, он умный, схватывает на лету, когда хочет, он мог бы выбраться из грязи. Я помогла бы ему, я бы все для него сделала; он мой мальчик, мой дорогой, мой хороший; мы все уладим, поможем ему, возьмем под контроль его темперамент, он распрощается с наркотиками и начнет Жить. Никогда не сдавайся. Пока ты не сдался, у тебя есть надежда.

Он улыбнулся мне, его сколотый передний зуб лишь придавал ему шарма. Гримаса характерная: «извини-я-плохой-мальчик». Ох, Натти! Это срабатывало, когда тебе было десять, но теперь ты уже взрослый мужчина. Господи, как тяжело! Мне хотелось обнять и приласкать его, как ребенка, но я не могла.

Он кивнул на разбросанные письма.

– У тебя завелся тайный поклонник, Тетушка Би? Это твои старые любовные письма? Я ревную.

Голос у него был хриплый, он снова улыбнулся, в свете лампы было заметно, как он устал: лиловые тени обесцветили тонкую, шелковистую кожу под глазами, подбородок заострился.

– Это не любовные письма, дорогой. Ну, это другая любовь. Это письма моего отца, ты помнишь, я говорила, он ушел, когда я была маленькая…

– Прямо как мой отец. Я помню. Мне так жаль, знаешь, ведь мы в одной лодке. Ты не против, а? Ты не против, что я тебя жалею? Я не хочу сказать, что это скверно, просто… ох, понимаешь. Я хотел, чтобы мы были похожи, тогда бы мы всегда были вместе.

– Ох, Натти, родной…

И я рассказала ему все.

Он плакал, не скрываясь, крутой парень исчез, растворился в кипящей боли. Слезы лились из его янтарных глаз, как они лились из зеленых глаз его матери; прозрачные слезы дрожали на ресницах, как бриллианты. Ни красного сморщенного лица, ни хлюпанья носом. Просто чистые слезы падали мне на шею, я прижала его к себе и укачивала, как прежде, когда он был ребенком. Он плакал и плакал, крепко меня обняв, его сильные руки вцепились в мою спину, он оплакивал свою мать и умолял меня сделать так, чтобы все было хорошо. Я слушала, как он клянется, что сделает все, что угодно, лишь бы Джас не умерла, лишь бы только все было в порядке: я слушала, как он проклинает свою бабку за то, что она втянула нас в эту грязь с газетой, и молит Бога, чтобы тот вернул отца домой, чтобы помог ему нести это бремя. Боль тупым ножом пронзила мне сердце.

Дети плачут, вы их целуете, наклеиваете пластырь на коленку, даже если он на самом деле не нужен, укладываете в постель с грелкой. Но сейчас твой ребенок – плачущий мужчина, и это разрывает тебе сердце, потому что ты ничего не можешь сделать для него, только любить. И я любила его, так любила его, что это затмило все остальное, время замерло, луна скрыла солнце, и в этой безмолвной, тяжелой темноте я целовала его милое лицо и говорила ему всю ту ложь во спасение, какую всякая мать говорит своему ребенку, пусть он не мой ребенок и я не его мать.

Наконец он лег, обессиленный. Я собрала письма и положила их на комод. Чингиз раздраженно спрыгнул на пол – его не интересовали мелкие человеческие драмы, нарушавшие его покой. Я легла рядом с Натти, гладя его горячий лоб, убирая влажные пряди со лба.

. – Бедный Натти, бедный малыш. Все будет хорошо, милый, мы все уладим, Джас поправится, все будет хорошо. Просто это займет какое-то время.

– Билли? Когда все закончится, когда мама… можем мы куда-нибудь уехать? Мы все? И Мартышка тоже? Нам нужно уехать из этой дерьмовой дыры, она убивает нас, у нас никогда ничего не наладится, если мы останемся здесь, никогда, я это знаю. Можем мы уехать жить к морю? Маме морской воздух пойдет на пользу. Увезем ее от всего этого дерьма, от этих уродов, с которыми она болтается. Можем, а?

Его давняя мечта о жизни в деревне, в коттедже, увитом розами, с птичками, поющими в саду. Я посмотрела ему в лицо: из-под маски мужчины проглядывал маленький мальчик, измученный и страдающий.

Я потрепала его по щеке.

– Конечно, малыш. Все мы. И Чингиз с Каиркой тоже. Как насчет большого дома под Уитби, а может махнем в Корнуолл, а? Большой старый фермерский дом у моря, каждому по комнате. Мы могли бы плавать в море, а вы с Мартышкой научились бы управлять лодкой и катали бы Джас, у меня была бы студия, я бы весь день рисовала, мы могли бы выращивать овощи…

[64] Ночь костров, Ночь фейерверков, она же Ночь Гая Фокса – праздник в память о раскрытии Порохового заговора 5 ноября 1605 г., когда католические заговорщики попытались взорвать Парламент. В этот день в Англии сжигают чучело заговорщика Гая Фокса, жгут костры и устраивают фейерверки.