— Говори!
— Мой муж и отец… были убиты, — произнесла она.
— Неужели, дорогая? — рассеянно отозвался хан, не отрывая глаз от карты.
— Собаку мою сожгли.
— Вот как?
— Вот, пожалуй, и все…
Монгол с раскаленной кочергой сделал еще один шаг в ее сторону.
— А надо мной издевались! — выкрикнула женщина.
Хан поднял на нее глаза.
— Что? — переспросил он задумчиво. — Извини, дорогая, но я здесь читаю…
— Верно, — подбодрил ее монгол, — поприставай к нему.
— Что?
— Скажи, например: «Чингис, отложи эти свои карты, неужели ты не видишь, что я тут, перед тобой. Стою и жду, после того как провела весь день у раскаленного оча…»
— Но он же меня убьет!
— Еще как убьет, если не скажешь!
— Я не могу! Это выше моих сил! — всхлипнула женщина и рухнула на пол. Как раз у ног великого хана. — Только не мучайте меня! — стенала она. — Если ты хочешь надругаться надо мной, надругайся, но только не…
Великий хан поднялся на ноги и злобно посмотрел на нее.
— Нет, — прошипел он свирепо, — ты будешь лишь смеяться, как и другие до тебя. Вы все одинаковы.
И Хан, громко топая, вышел из хижины в темноту ночи. Он так пылал гневом, что даже позабыл, перед тем как уехать отсюда, сжечь деревню.
После очередного кровавого дня последние всадники исчезли в дыму, постепенно стук их копыт раздавался все глуше и глуше.
Над землей вился дым. Сквозь него тускло просвечивало, повиснув на западном небосклоне зияющей раной, кроваво-красное солнце.
В звенящей тишине, наступившей после битвы, лишь изредка с поля сражения доносились жалобные стоны — их издавали окровавленные останки тех, что еще недавно были людьми.
Из леса появились призрачные фигуры и застыли от ужаса. Но затем, стряхнув с себя оцепенение, со стенаниями устремились вперед. Это женщины разыскивали своих мужей, братьев, отцов и возлюбленных — сначала среди умирающих, затем среди мертвых.
Вдали, за серой завесой дыма, в лагерь под топот копыт, с гиканьем и лязгом оружия, вернулись тысячи всадников. Бахвалясь друг перед другом подвигами, они спешились с коней и тотчас принялись за обильные возлияния, заедая дешевое вино прогорклым козьим жиром.
Перед роскошным императорским шатром, весь забрызганный кровью, со своего скакуна устало спешился великий хан.
— И что за битва была сегодня? — спросил он у своего сына Угэдея, который подъехал к шатру вместе с ним.
Угэдей был молод и полон амбиций, и его, как начинающего полководца, больше всего на свете интересовали разного рода зверства. В душе он лелеял надежду, что в один прекрасный день побьет все рекорды Поднебесной по числу крестьян, зараз пронзенных острием меча, и намеревался сегодня же ночью поупражняться в этом искусстве.
Угэдей подъехал к отцу.
— Битва за Самарканд, о хан! — объявил он и для пущей вящести грозно поразмахивал мечом.
Хан сложил на груди руки и прислонился к коню, глядя на кровавое месиво из человеческих тел где-то вдали, в долине под ними.