Например, существует такая модель вселенной, у которой в самом низу находятся черепахи, а в самом верху — боги. Нет, это, конечно, совершенно негодная модель, зато обратное решение, которое зиждется на невероятно мощной тавтологии «все, что происходит, происходит», дает простой и, главное, весомый ответ, который не требует более никаких пояснений.
Но есть еще кое-что. Я уже говорил, что мне хотелось задать вопрос: «А существует ли искусственный Бог?», и вот тут-то позвольте порассуждать о том, почему идея Бога оказалась такой живучей и действенной. Я уже пояснил, откуда, по-моему, взялась эта идея. Своим появлением она обязана искаженному взгляду на мир; ведь люди склонны не принимать во внимание тот факт, что они возникли в результате эволюции, в конкретном ландшафте, в конкретных природных условиях, приобретя конкретный набор умений, навыков и взглядов на мир, которые позволили им не только выжить, но даже процветать. Но существует и еще более мощная идея, нежели эта, и ее-то я и осмелюсь высказать. Заключается она вот в чем — место на вершине пирамиды, откуда, как нам казалось раньше, все и проистекает, действительно не пустует, хотя бы потому, что в противном случае этот поток действительно бы иссяк.
Позвольте пояснить, что я имею в виду. В нашем мире мы создали огромное количество самых разнообразных вещей. Мы изменили наш мир самыми разнообразными способами. Вряд ли кто станет с этим спорить. Например, построили этот зал, в котором мы с вами сейчас находимся, и многое другое, гораздо более сложное, например, компьютеры. Но мы также создали и бессчетное количество фиктивных сущностей, которые, однако, не менее мощны, чем те, что действительно существуют. И поэтому разве мы скажем: «Что за дурацкая идея, нужно от нее избавиться!»?
Возьмем, к примеру, такую фикцию, как деньги. Деньги — это целиком и полностью фиктивная сущность, но зато какую огромную роль играют они в нашем мире. У каждого из нас есть при себе бумажник, в котором лежат цветные фантики. Но на что эти самые фантики способны? Они не размножаются, подобно домашней живности, их не поджаришь на обед, но между тем нам без них никуда, без них не прожить, а ведь все, что с ними можно делать, это обмениваться ими между собой, и тогда, глядишь, начинают происходить самые удивительные вещи. Потому что деньги — это фикция, с которой мы все соглашаемся. Мы не ломаем голову над тем, хорошо это или плохо, правильно или нет. Но в том-то и дело, что исчезни деньги, как вся структура нашей взаимозависимости моментально рухнет. Но если мы с вами исчезнем как вид, то вместе с нами исчезнут и деньги. Вне нас деньги не имеют никакого смысла. Они — нечто такое, что породили мы с вами, причем нечто, наделенное мощнейшей способностью менять окружающий мир. И все потому, что мы — все до единого — согласны с этой фикцией.
Хочется надеяться, что кто-нибудь когда-нибудь напишет эволюционную историю религии, ведь то, как она развивалась, во многом демонстрирует разные виды эволюционной стратегии. Задумайтесь, например, о том, какая «гонка вооружений» имеет место в животном мире, где видам приходится постоянно отстаивать свое право на среду обитания. Взять, к примеру, такую гонку между ламантинами, обитающими в водах Амазонки, и определенным видом тростника, которым эти ламантины питаются. Чем больше тростника поедают ламантины, тем больше тот вырабатывает кремнезема, который призван поразить зубы ненасытных обжор. Но чем больше кремнезема в тростнике, тем крепче и крупнее становятся зубы ламантинов. Как только одна сторона предпринимает оборонительные меры, другая тотчас находит способ их преодолеть.
Известно, что в ходе эволюции, да и человеческой истории тоже, «гонка вооружений» играла роль своеобразного локомотива, причем весьма мощного. Как вы можете видеть, нечто подобное постоянно происходит и в мире идей.
Так вот, создание научных методов, науки вообще — и я думаю, вы все со мной согласитесь — это мощнейшее достижение разума, самая мощная на сегодняшний день система координат для исследования, осмысления и преобразования окружающей нас действительности. Зиждется же она на том принципе, что любая идея может быть подвергнута критике, и если эту критику выдерживает, то остается жить, если нет, то будет попросту отброшена.
Религия устроена совершенно не так. В ее основе лежат некие идеи, которые мы обычно называем святыми или священными. Нам всем это так хорошо знакомо — независимо от того, разделяем мы их или нет, — что мы никогда особо не задумываемся, что же это, в сущности, значит. Потому что, в сущности, это значит следующее: «Вот некая идея или воззрение, о которых нельзя сказать ничего дурного. Нельзя и все тут. Почему нельзя? Сказано нельзя, значит, нельзя».
Если кто-то голосует за партию, с которой вы не согласны,.вы можете спорить, сколько вам угодно. У каждого найдутся свои доводы, и все равно никому от этого спора не станет хуже. Если кто-то считает, что налоги надо увеличить или, наоборот, снизить, вы вольны высказать свою точку зрения по этому поводу. Но вот кто-то сказал, что по субботам грешно включать свет, и вы говорите в ответ: «Что ж, надо уважать чужие взгляды». Признайтесь, что это странно, но даже я, когда сейчас говорю это, думаю про себя: «А вдруг в зале сидит ортодоксальный иудей? Вдруг его оскорбят мои слова?» При этом, заметьте, когда я говорил о деньгах, мне и голову не пришло спросить себя: «А вдруг в зале сидит представитель левых или, наоборот, правых взглядов, имеющий те или иные воззрения на экономические проблемы?» Нет, я просто подумал: «Что ж, пусть каждый останется при своем мнении». Но стоит завести речь о том, что так или иначе касается чьих-то религиозных (тут я даже рискну, боязливо высунув из воротника голову, сказать иррациональных) воззрений, как мы тотчас начинаем осторожничать и спешим возразить: «Нет-нет, на это покушаться нельзя. Пусть это и иррациональная идея, но ее следует уважать».
Все это — если провести сравнение с эволюцией в животном мире — ужасно напоминает мне животное, которое обзавелось непробиваемым панцирем, например, черепаху. Поистине непревзойденная стратегия выживания, хотя бы потому, что панцирь ограждает его владельца от любых посягательств извне.
Или взять, к примеру, ядовитую рыбу, к которой никакая другая живность не смеет даже приблизиться и которая благодаря этому живет и здравствует. Когда же мы имеем дело с идеями, то рассуждаем примерно так: «Вот идея, которая окружена святостью». Но что это значит? Почему мы считаем нормальным поддерживать лейбористскую или консервативную партию, республиканцев или демократов, быть сторонниками той или иной модели экономического развития, почему мы вольны выбирать между «Макинтошем» или «Windows»? Но мы почему-то лишены права голоса по такому вопросу, как: с чего началась Вселенная, кто ее творец. Нет, только не это, нельзя покушаться на святыни.
Но что это значит? Почему мы окружаем эти идеи непробиваемым панцирем только потому, что привыкли это делать. Ведь других причин попросту нет, мы прибегаем к подобной тактике лишь потому, что уж так повелось, ведь стоит чему-то войти в привычку, как бороться с ним бесполезно. Точно так же и мы с вами приучены, что нельзя подвергать религиозные идеи сомнению. И стоит кому-то рискнуть, как поднимается немыслимый шум. Все почему-то тотчас, надрывая голос, принимаются доказывать, что, мол, нельзя иметь по этому поводу свое, особое мнение. И все же, если отрешиться от этой риторики, возникает вполне законный вопрос: а почему, собственно, нельзя, почему невозможно устроить открытую дискуссию, как и на любую другую тему? Но, как мы видим, вся разница в том, что мы условились, что подобные темы не обсуждаются.
Есть одна любопытная книжица — не знаю, читал ли ее кто-нибудь из вас, — называется она «Человек на Земле». Ее автор — антрополог Джон Ридер, некогда работавший в Кембридже. Так вот, в этой книге он пишет о том… Нет, сначала мне придется немного рассказать о самой книге. Она представляет собой серию исследований различных культур, которые, словно в пробирке, развивались в изоляции от остального мира — например, на острове, или высоко в горах, или где-то еще, поэтому их до известной степени можно рассматривать в качестве объекта чистого лабораторного опыта. На их примере хорошо видно, в какой мере на формирование культуры народа оказали воздействие окружающая среда и непосредственные условия жизни.
Это»замечательнейшее исследование. Но в данный момент я хотел бы остановиться лишь на одном примере, а именно на исследовании культуры и хозяйственной жизни Бали. Как вы знаете, это крошечный густонаселенный остров, где основным продуктом питания является рис. Так вот, рис на редкость продуктивная сельскохозяйственная культура, можно снимать огромные урожаи с довольно ограниченного пространства. Но с другой стороны, его выращивание требует громадных физических затрат и, главное, согласованности в действиях людей, особенно когда требуется прокормить уйму народа на крошечном острове.
Те, кто изучал способы ведения сельского хозяйства на Бали, всякий раз приходили в недоумение — настолько тесно выращивание риса здесь соприкасается с религиозной практикой. Общество Бали таково, что религия проникла здесь во все сферы человеческой деятельности. В соответствии с ее предписаниями каждый житель острова точно знает, кто он такой, каков его статус, чем ему надлежит заниматься, какова его роль в жизни общины. То есть все это определено их религией. У жителей острова свой календарь и четкий набор строго прописанных обычаев и ритуалов. И что самое главное, все это поразительным образом способствует получению на редкость высоких урожаев риса.
В семидесятые годы на остров приехали иностранцы. Первое, что им бросилось в глаза, — что сроки посадки и сбора урожая риса определяются храмовым календарем. Что, разумеется, показалось им полнейшей бессмыслицей. И они принялись поучать местных жителей: «Да отбросьте вы всю эту ерунду. Мы научим вас снимать высокие урожаи риса, даже больше тех, к которым вы привыкли. Вот вам пестициды, вот вам удобрения, используйте то, используйте это». И жители, клюнув на их посулы, принялись все это использовать. И первые два или три года действительно снимали фантастические урожаи.
Но, увы, первоначальная цепочка — хищник/жертва/ вредители — вышла из равновесия. Вскоре урожаи риса начали катастрофически снижаться, и жители острова сказали: «Да ну вас с вашими пестицидами, уж лучше мы вернемся к храмовому календарю». И восстановили старый порядок вещей. И все вновь заработало, как часы. Нет, можно, конечно, сказать, что глупо ставить выращивание риса в зависимость от чего-то столь иррационального и бессмысленного, как религия. Мол, жителям острова следовало бы поставить сельхозпроизводство на более разумную основу. Кстати, нам с вами жители Бали вполне могли бы посоветовать следующее: «Ваша культура и общество основаны на денежном обращении, но ведь деньги — это фикция. Почему бы вам от них не избавиться и вместо этого не научиться согласовывать свои действия». Но мы-то знаем, что из этого просто ничего не вышло бы!
Так что существуют некие высшие метасистемы, которые мы возводим над нашим каждодневным бытием и которые призваны занять место, первоначально отводимое нами для некоего творца (даже если такового на самом деле и нет). Поэтому мы — а под этим словом я понимаю не только тех, кто сидит в этом зале, но человечество как вид — сами себе его создаем и ведем себя так, как если бы тот на самом деле существовал. И тогда, глядишь, начинают происходить самые удивительные вещи, которые иначе просто бы не произошли!
Позвольте мне проиллюстрировать, что имеется в виду. Пример, конечно, слишком умозрительный. Но я это делаю нарочно, хотя сам имею об этом довольно-таки смутное представление. Поэтому прошу вас отнестись к нему скорее как к эксперименту, нежели как к настоящему объяснению. Мне бы хотелось поговорить с вами о такой вещи, как фэн шуй. Как я уже сказал, я не специалист в этой области, но последнее время об этом только и говорят, особенно когда речь заходит о том, как надо планировать жилище, как его строить, как обустраивать изнутри. Так вот, согласно этой системе о жилище следует думать так, как если бы в нем обитал дракон. И планировать его с таким расчетом, чтобы в нем было удобно передвигаться дракону. И если почему-то ваш дом пришелся этому дракону не по душе, следует, например, поставить в одном углу аквариум с рыбками и проделать в стене окно.
Что за чушь, скажете вы. Какие еще драконы! Что за бред! Ведь коль на самом деле нет никаких драконов, то любая теория, основанная на их поведении, — полнейшая бессмыслица. И что делают эти глупые люди, воображая, будто дракон может подсказать вам, как надо строить и обустраивать дом?
И все-таки я позволю себе утверждать, что, если отрешиться от самого объяснения, можно обнаружить весьма любопытные вещи. Например, нам по собственному опыту известно, что некоторые дома, в которых нам случалось жить, работать, бывать, останавливаться, как-то более приятны, более комфортны, чем другие. И главное, порой бывает очень трудно объяснить почему. Правда, в нашем столетии развелось пугающее число архитекторов, которые почему-то вообразили, что ими найдены готовые ответы. Это им мы обязаны чудовищной идеей дома как машины для проживания. Признайтесь, мы с вами вдоволь насмотрелись на творения Ван дер Роэ и ему подобных, на все эти стеклянные кубышки и скособоченные артефакты, которые якобы представляют собой последние достижения творческой мысли. Все они самым тщательным образом продуманы и разработаны, но только вот почему-то в них не хочется жить.
Какое только не пытались дать всему этому теоретическое обоснование! Но если усадить архитектора рядом с собой (а я лично прошел через эту, скажем прямо, изматывающую процедуру, как, наверное, и многие из вас) и обговорить с ним до малейших деталей, какая вам нужна комната, то, по сути дела, это будет попыткой органичным образом соединить в ней такие вещи, как освещение, углы, занятое мебелью и свободное пространство и многое другое — кстати, все равно очень многое останется вне поля зрения. Вы не знаете, в какой мере важна для вас та или иная вещь, но упорно, и причем сознательно, пытаетесь решить для себя проблему, даже не имея четких ориентиров. Есть, например, вот такая теория и такая, вот такое инженерное решение и такое архитектурное. И вам трудно сказать, чему отдать предпочтение.
Сравните это с тем, как если бы кто-то бросил вам теннисный мяч. Нет, можно, конечно, остаться сидеть, рассуждая при этом: «Он летит под углом в семнадцать градусов», после чего взять карандаш, бумагу и набросать кое-какие вычисления. И кто знает, может, через неделю после того, как мяч просвистел у вас перед носом, вы вычислите его положение в пространстве и то, как вы будете его ловить. С другой стороны, можно просто протянуть руку и поймать мячик, потому что мы с вами наделены удивительными способностями, встроенными в нас ниже уровня нашего сознания, которые и позволяют нам без особых заморочек производить самые сложные действия. Вот почему вместо того, чтобы тратить время на расчеты, мы просто крикнем «Лови мяч!»
Я это говорю к тому, что фэн шуй и тому подобное на самом деле позволяют так же быстро и красиво решать проблемы. Существует немало такого, что мы знаем, как делать, хотя не обязательно отдаем себе отчет в том, что мы делаем. Просто делаем, и все тут.
Давайте вернемся к нашей комнате или дому. Так вот, вместо того чтобы тратить драгоценное время, стараясь вычислить углы, а заодно решая для себя, чем из этих новомодных архитектурных решений можно пожертвовать без ущерба для будущего жилища, а в чем есть рациональное зерно, достаточно задаться вопросом: «А будет ли здесь уютно дракону?» Мы ведь привыкли сравнивать многое вокруг нас с живыми существами. А живое существо подчас представляет собой невероятно сложную систему с множеством переменных, и решить все эти уравнения одновременно нам просто не под силу. Зато мы знаем, что такому существу нужно для жизни. И пусть мы никогда не видели живого дракона, но у нас имеется представление о том, как он выглядит. Вот почему мы скажем: «Если дракон попытается войти в эту дверь, он наверняка застрянет. А вот тут рассердится, потому что отсюда ему плохо видно. И начнет махать хвостом, и разобьет вазу». Вы пытаетесь понять, что понравилось бы дракону, и — о чудо! — неожиданно ваш дом уже удобен не только ему, но и другим живым существам, например, вам самим. И в нем хочется жить.
Иными словами, мой довод заключается в следующем. Хотя мы с вами становимся все более грамотными в научном плане, не следует забывать, что те фантомы, которыми мы прежде населяли наш мир, были не так уж и бессмысленны. И нам, вместо того чтобы вместе с водой выплескивать младенца, стоит попытаться их понять и сохранить те из них, что еще могут сослужить нам добрую службу. Потому что, даже если мы не приемлем объяснений, которые давались им раньше, вполне возможно, остались чисто практические соображения, почему их все-таки надо сохранить.
Мне почему-то кажется, что по мере того, как мы все дальше и дальше движемся навстречу искусственному интеллекту и искусственной жизни, то все чаще и чаще сталкиваемся с совершенно неожиданными сторонами тех явлений, что происходят вокруг нас. И это точная параллель тех сущностей, которые мы сознаем вокруг себя, позволяющих нам преобразовывать нашу жизнь и позволяющих нам жить и трудиться вместе. Вот почему я убежден, что, хотя Бога как такового нет, существует искусственный Бог, и об этом никогда не следует забывать. Согласен, это спорная точка зрения, но я готов ее отстаивать. Так что вполне можете начать кидаться в меня стульями.
Вопрос: Наступит ли четвертая эра песка ?
Позвольте мне сделать небольшое отступление и поговорить о том, как мы общаемся друг с другом. В принципе мы имеем для этого несколько способов. Первый из них — общение один на один, когда мы разговариваем с одним собеседником. Другой способ — обращение одного человека сразу к нескольким, к аудитории, как, например, делаю я в данный момент. Или, допустим, кто-нибудь из вас мог бы сейчас встать и исполнить для нас песню или объявить, что мы должны идти на войну. Но есть и другой вид общения — когда сразу несколько человек обращаются к одному. Этот довольно-таки неудобный, суматошный и неэффективный вид общения мы называем демократией. В примитивном обществе я мог бы просто подняться и сказать: «Ладно, на войну так на войну», а другие накинулись бы на меня: «Никуда мы не пойдем!»; так бы мы и продолжали спорить, сразу несколько с несколькими, стараясь перекричать друг друга.
Но в нашем веке (или в предшествующем) мы изобрели еще один способ общаться один на один — по телефону, с которым все присутствующие здесь, надеюсь, хорошо знакомы. Есть у нас еще и способы обращения одного сразу ко многим — господи, и не один! — радио, телевидение, книги, журналы. Информация обрушивается на наши головы буквально отовсюду, причем ей совершенно безразлично, в чью голову она может попасть. Странно, однако, но нам нет нужды углубляться далеко в прошлое, чтобы обнаружить то время, когда любая информация, что доходила до нас, была для нас важна. И поэтому все, что происходило, — любая новость, касалась ли она того, что произошло непосредственно с нами, или с нашими соседями, или с соседней деревней, или в нашей округе или даже за ее пределами, — происходило в нашем мире, и если мы на нее реагировали, то реагировал и наш мир.