Орудия труда научили нас ставить цели, производить вещи и вообще делать то, что помогает нам приспособить мир к нашим потребностям. А теперь вновь представьте древнего человека, который обозревает мир под вечер дня, который он провел за изготовлением орудий. Он смотрит вокруг и видит мир, который ему нравится: позади него горы, в которых имеются пещеры. Эти горы — замечательная вещь, потому что в пещерах можно спрятаться, переждать ливень, и вас там не достанет медведь. Перед ним простирается лес — а в нем полно орехов, ягод и других вкусностей, а еще там течет река, полная воды, такой приятной на вкус, по которой можно плавать на лодках и которая нужна буквально во всем. А рядом родственник Уг, он только что одолел мамонта — мамонты тоже замечательная вещь, их мясо можно съесть, из шкуры сделать одежду, а из костей — оружие, при помощи которого охотиться на других мамонтов. Нет, мир вокруг поистине замечателен, он просто чудо, а не мир!
Но тут у древнего человека находится минута, чтобы поразмыслить, и он думает про себя: «Да, в интересном мире я, однако, живу!» После чего задает себе коварный вопрос, вопрос совершенно бессмысленный и ошибочный, но он возникает потому, что такова уж человеческая природа, таким уж человек стал в результате эволюции, оттого он и процветает, что привык задавать вопросы. Человек — производитель вещей смотрит на мир и спрашивает себя: «А кто его сотворил?» Действительно, кто его сотворил? — вам понятно, почему это коварный вопрос.
И древний человек берется рассуждать: «Существует лишь одно-единственное известное мне существо, которое производит вещи. Поэтому тот, кто сотворил этот мир, должен быть гораздо больше, гораздо сильнее и обязательно невидим, но похож на меня, и раз я силен и тоже делаю вещи, то этот кто-то — мужчина, как и я». Вот мы и получили идею Бога. В общем, потому, что мы делаем вещи, и не просто так, а чтобы с их помощью сделать что-то еще, древний человек спросил себя: «Но раз он это сделал, то зачем?»
Вот тут-то мы и рискуем угодить в настоящий капкан, не случайно древний человек подумал: «Этот мир так хорошо мне подходит. В нем есть все для жизни, он кормит и оберегает меня. Нет, этот мир мне здорово подходит!» И человек делает неизбежный вывод: кто бы ни сотворил этот мир, он сотворил его ради человека.
Это все равно как если представить лужу, которая просыпается однажды утром и думает: «Какой, однако, интересный мир вокруг меня, и какая интересная ямка! Как, однако, она мне подходит! Нет, она просто потрясающе мне подходит; не иначе как она сделана специально для меня!» Признайтесь, это такая мощная идея, что даже несмотря на то, что солнце встает в небе, и воздух прогревается, и лужа постепенно усыхает, становясь все меньше и меньше, она тем не менее продолжает цепляться за убеждение, что все идет к лучшему, потому что этот мир создан специально для нее, построен специально для нее, и потому никак не ожидает того момента, когда исчезнет окончательно.
Как мне кажется, мы всегда должны быть начеку, ожидая этого момента. Нам ведь прекрасно известно, что в один «прекрасный» момент в будущем наша вселенная перестанет существовать и что в другой «прекрасный» момент, гораздо ранее первого, хотя пока еще и отдаленный от нас, наше Солнце взорвется.
Кто-то скажет, что впереди у нас еще уйма времени, но, с другой стороны, утверждать такое довольно опасно. Задумайтесь, какие катаклизмы могут произойти 1 января 2000 года! Давайте не будем притворяться, будто нам неизвестно, что грядет конец века. Как нам кажется, следует в ином масштабе взглянуть на то, кто мы такие, что мы здесь делаем — если, конечно, нам хочется и дальше жить в этом мире.
Есть кое-какие несуразности в том, под каким углом мы смотрим на мир. То, что мы с вами обитаем на дне гравитационного колодца, на поверхности укутанной газом планеты, которая вращается вокруг термоядерной печки, расположенной от нее всего в девяноста миллионах миль, и считаем это в порядке вещей, указывает на то, что угол нашего зрения какой-то кривой. Правда, следует признать, что в ходе развития человеческой мысли мы все-таки кое-что сделали, чтобы угол этот исправить. Как ни странно, многим из этого мы обязаны песку, так что давайте поговорим о четырех столетиях песка.
Из песка мы делаем стекло, из стекла — линзы, и из линз строим телескопы. Когда первые великие астрономы, такие как Коперник и Галилей, обратили свои телескопы к небесам, обнаружилось, что вселенная отнюдь не такая, какой ее представляли раньше, и что Земля отнюдь не ее пуп и вовсе не занимает большую часть пространства, пока вокруг нее вращаются несколько ярких пылинок. Оказалось — хотя на то, чтобы это уразуметь, потребовалось немалое время, — что Земля сама не более чем пылинка, вращающаяся вокруг небольшого ядерного реактора, который, в свою очередь, один из многих миллионов ему подобных, а вместе взятые они составляют нашу галактику. Да и галактика тоже — одна лишь из нескольких миллионов или миллиардов, что составляют нашу вселенную. И кто рискнет утверждать, что вселенная эта одна-единственная, вдруг на самом деле их миллиарды, что, признайтесь, заставляет несколько по-новому взглянуть на нашу собственную. С чего это мы решили, что вселенная принадлежит исключительно нам?
Лично мне такая идея по душе. Я уже упомянул в разговоре с кем-то сегодня утром, что недавно прочел одну книгу, которая мне ужасно понравилась, «Ткань Бытия» Дэвида Дойча. Дойч ярый сторонник гипотезы множественных вселенных, что и доказывает в своей книге. Гипотеза эта зиждется на пресловутой дихотомии волн и частиц в световом потоке — невозможно измерить волну, когда свет ведет себя как волна, и частицу, когда он ведет себя как поток частиц. Но почему? Дэвид Дойч указывает, что если представить нашу вселенную как всего один слой, с обеих сторон которого простираются бесчисленные другие вселенные, это не просто решает проблему природы света, а вообще снимает ее. В этом случае свет может вести себя только так, но не цначе. Квантовая механика на том и основана, что вселенная якобы ведет себя так, как если бы на самом деле существовало множество других. Правда, нам в это верится с трудом.
Что вновь отсылает нас назад к Галилею и Ватикану. Собственно, что сказали ученому в Ватикане?
«Мы отнюдь не оспариваем ваши данные, но мы не согласны с тем, какое объяснение вы им предлагаете. Нет ничего дурного в том, когда вы утверждаете, будто Земля и другие планеты якобы вращаются вокруг своей оси и вокруг Солнца. Пожалуйста, утверждайте, но лишь с оговоркой «якобы». Но вы не имеете права заявлять, что так оно и есть на самом деле, потому что право на истину принадлежит нам. И вообще, то, что вы говорите, с трудом укладывается в голове».
Вот и я о том же — идея множественности вселенных пока что с трудом укладывается в голове, но вполне может оказаться, что это просто очередная идея, которая поначалу плохо укладывается в голове, но к которой постепенно привыкаешь. Кстати, в прошлом таких было немало, и ничего, привыкли же.
Второе, что проистекает из такого взгляда на вселенную, — это то, что, по сути дела, она состоит из пустоты. Даже как-то представить страшно. Куда ни посмотришь — пустота, и лишь кое-где малюсенькая пылинка вещества или лучик света. И вместе с тем, наблюдая, как ведут себя эти пылинки в черной бескрайней пустоте, мы начинаем улавливать определенные принципы, определенные законы, например, закон всемирного тяготения и так далее. В общем, это, если хотите, макроскопический взгляд на вселенную, который возник в первую эру песка.
Следующей эре песка мы обязаны микроскопическим взглядом. Мы вставили стеклянные линзы в микроскоп и принялись изучать вселенную микроскопическим взглядом. И до нас стало доходить, что стоит оказаться на субатомном уровне, как мир осязаемого вещества, в котором мы существуем, вновь куда-то исчезает, и мы вновь оказывается посередине «ничего». И даже если мы обнаруживаем «что-то», это «что-то» оказывается совсем не тем, к чему мы привыкли на нашем уровне бытия, скорее это вероятность того, что в данный момент в этой точке пространства «что-то» есть.
Так или иначе, наша вселенная полна неприятных сюрпризов. Куда ни глянь, везде обнаружишь нечто малоприятное, нечто такое, что заставляет критическим взглядом посмотреть на самих себя — а ведь мы привыкли считать, что мы, мол, сильные, способные, умные и обитаем во вселенной, которая была создана специально для нас. И вдруг оказывается, что все не так! Правда, мы все еще выводим из этого нового взгляда разного рода фундаментальные принципы. Например, пытаемся уяснить, что такое гравитация, каково действие сильных и слабых сил в атомном ядре и так далее, но, разработав эти фундаментальные принципы, мы все еще далеки от того, чтобы понять, как все это работает, потому что математика — вещь коварная. И нам ничего не остается, как смотреть на эти вещи как на своего рода часовой механизм; собственно, это все, что нам способна дать математика.
Нет, я ни в коей мере не пытаюсь принизить значение Ньютона; по-моему, он был первым, кто понял, что существуют законы, которые действуют вопреки тому, что мы видим вокруг. Взять, к примеру, его первый закон — что пока на тело не воздействует никакая сила, оно либо находится в состоянии покоя, либо движется с постоянной скоростью. Кто из нас, живущих на дне гравитационного колодца посреди газовой оболочки, когда-либо наблюдал нечто подобное? Ведь мы знаем, что любое движущееся тело рано или поздно остановится. Лишь только путем скрупулезных наблюдений, измерений и попыток уразуметь лежащие в их основе принципы Ньютон сумел сформулировать хорошо известные нам ныне законы движения, которые мы и не думаем оспаривать. И тем не менее это тоже в своем роде взгляд на вселенную как на часовой механизм. Повторяю, у меня и в мыслях нет принижать заслуги Ньютона, ведь то, что он сделал, сродни монументальной глыбе. Но с другой стороны, многое из этого с трудом укладывается у нас в голове.
Теперь у нас имеется много разных вещей, о которых нам в принципе известно, — частицы, силы, столы, стулья, камни и так далее, — но которые практически невидимы для науки. Практически невидимы потому, что науке практически нечего о них сказать. Я говорю и о собаках, и о кошках, и о коровах и о нас с вами. Мы, то есть живые существа, до сих пор остаемся вне пределов досягаемости научных выводов, вне пределов досягаемости собственного разума — с трудом верится, что в ближайшее время наука сумеет сказать о нас с вами что-либо вразумительное.
Я легко могу представить себе Ньютона. Вот он сидит и пытается разработать законы движения, пытается вычислить, каким же образом устроена вселенная, а тем временем вокруг него бродит кот. Причина, почему нам не приходило в голову, а как же устроен кот, заключается в том, что, начиная с самого Ньютона, мы придерживались того простого принципа, что, если мы хотим в чем-то разобраться, нам надо это что-то разобрать. И если мы вздумаем разобрать кота, чтобы понять, как он устроен, первое, что мы получим, это, увы, «неисправный» кот.
Жизнь представляет собой тот уровень сложности, что лежит практически за пределами нашего зрения, он вне пределов нашего разумения и средств этого разумения. Вот почему мы и считаем, что кот принадлежит к другому классу объектов, к другому классу вещества. «Жизнь» это нечто такое, что имеет привкус мистики, что дано самим Богом — кстати, единственное имевшееся у нас объяснение.
Но в 1859 году разорвалась бомба — Дарвин опубликовал свою книгу «Происхождение видов». Понадобилось несколько десятилетий, пока мы не примирились с этой идеей и до нас окончательно не дошел ее смысл. Потому что она на первый взгляд кажется не только невероятной, но к тому же и унизительной. А кроме того, в который раз оказалось поколеблено наше твердое убеждение в том, что мы — центр мироздания. Мы отнюдь не сотворены по образу и подобию, а начинали наше существование в виде комочка слизи и стали теми, кто мы есть, через промежуточную ступень пребывания в шкуре обезьяны. Нет, это просто возмутительно. А главное, мы не имели возможности наблюдать все эти якобы имевшие место метаморфозы.
В некотором смысле Дарвин подобен Ньютону; как и великий физик, он первым узрел основополагающие принципы, которые на первый взгляд отнюдь не очевидны, по крайней мере в том мире, в котором протекала его ежедневная жизнь. Нам пришлось как следует поднапрячь мозги, чтобы разобраться в том, что же происходит вокруг нас, и при этом в нашем распоряжении не было ясных, наглядных примеров эволюции, на которые можно было бы сослаться. Даже сегодня это продолжает оставаться проблемой, особенно если вы возьметесь убедить противника идеи эволюции в ее состоятельности. Первое, над чем вам придется поломать голову, — это убедительный пример, а их сегодня у нас нет, и никакое наблюдение не поможет.
И так мы вступаем в третью эру песка. В течение этой третьей эры мы научились делать из песка еще одну вещь — силикон. Мы сотворили силиконовый чип — и нам мгновенно открылось, что вселенная состоит не только из частиц и сил. Нам открылось то, чего раньше недоставало, что объяснило бы принцип их устройства. Силиконовый чип открыл нам процесс. Силиконовый чип позволяет нам производить математические вычисления с головокружительной скоростью, моделировать те самые что ни на есть простейшие процессы, которые — как оказалось — аналогичны жизни в своей простоте: повторение, ответвление, замыкание на самом себе, петля обратной связи — все то, что лежит в основании всего, что происходит в процессе эволюции. Иными словами, все, что является выводом информации в одном поколении, становится ее вводом в поколении следующем. Неожиданно мы имеем рабочую модель — не сразу, конечно, потому что теперешние машины пока еще слишком медлительны и громоздки, — но постепенно мы выработаем рабочую модель той самой вещи, которую мы могли поначалу только угадать или вычислить. К тому же надо обладать поистине первоклассными мозгами, чтобы разглядеть, что это уже происходит, когда на самом деле все еще совсем не так очевидно, как хотелось бы, и порой противоречит всякой логике, — особенно для таких разумных существ, как мы, гордых своей способностью логически мыслить.
Компьютер породил третью эпоху и новый угол зрения, потому что мы наконец видим, по какому принципу устроена жизнь. И это в высшей степени важный вывод, ибо стало очевидным, что жизнь, во всем своем многообразии и сложности, течет не сверху вниз, а снизу вверх, и это сродни той грамматике, которую знает любой, кто имеет дело с компьютерами. То есть эволюция перестала быть уникальным явлением, и любой, кто мало-мальски знаком с компьютерным программированием, скажет вам, что простейший повторяющийся код, каждая строчка которого проста и понятна, порождает в компьютере вещи умопомрачительной сложности — а под вещами умопомрачительной сложности я понимаю и текстовый редактор, и многое другое.
Помню, как много-много лет назад я впервые взял в руки пособие по программированию. Мое знакомство с компьютерами началось где-то году в 1983-м, и мне захотелось чуть больше о них узнать. Вот я и решил немного изучить программирование. Я купил пособие и прочел первые две или три главы, на что у меня ушла примерно неделя.
В самом конце пособия было написано: «Поздравляем! Вы написали на экране букву А!» И я подумал: нет, это какое-то недоразумение, потому что если ради этого А пришлось проделать воистину титанический труд, то что меня ждет, чтобы написать букву Б? Процесс программирования, скорость и средства, при помощи которых простота порождает удивительную сложность результатов, тогда еще плохо доходили до меня, не были частью моей умственной грамматики. Но в конечном итоге стали. И они все в большей мере становятся частью нашей с вами умственной грамматики, потому что мы постепенно привыкаем к тому, как работает компьютер.
И неожиданно эволюция перестает быть проблемой, и все становится на свои места. Сценарий примерно таков. Однажды во вторник на улицах Лондона некий человек был замечен за криминальными действиями. Дело расследуют два детектива, они пытаются выяснить, что же все-таки произошло. Один из них детектив из двадцатого века, второй — скажем спасибо научной фантастике — из девятнадцатого. Проблема же вот в чем. Человек, которого видели на лондонской улице во вторник, в тот же самый день был замечен — и тому есть достоверные свидетельства — на улице в Санта-Фе. Как такое возможно? Детектив из девятнадцатого века решил бы, что здесь не обошлось без вмешательства потусторонних сил. Детектив из века двадцатого мог бы сказать следующее: «Преступник улетел рейсом сначала компании „Бритиш Эруэйз“, затем пересел на рейс компании „Юнайтед“». Правда, было бы сложно вычислить, какой конкретно компании и каким конкретно рейсом, но это не главное. Собственно, это детектива мало волнует, вот почему он скорее всего скажет: «Преступник улетел самолетом. Не знаю, правда, каким рейсом и сумеем ли мы это выяснить, но в принципе ничего непонятного в этом деле нет».
Мы привыкли к тому, что можно путешествовать с континента на континент. Пусть мы не знаем, летел ли преступник рейсом № 178 компании «Бритиш Эруэйз», или рейсом №270 компании «Юнайтед», или каким-то еще, главное, мы представляем себе, что произошло. Подозреваю, что по мере того, как мы все сильнее осознаем, какую роль в нашей жизни играет компьютер и как он на основе простейших элементов моделирует процесс порождения сложных результатов, нам станет легче воспринять идею жизни как возникновения сложного из простого. Пусть нам никогда не узнать, каковы они были — те, самые первые шаги, которые жизнь сделала на нашей планете в своей колыбели, но в принципе это перестало быть тайной.
В общем, мы с вами пришли вот к чему — хотя первая ударная волна обрушилась на нас в 1859 году, только появление компьютера со всей очевидностью дает нам ответ на вопрос: «Существует ли вселенная, которая не была «спущена» нам сверху вниз, а выстроена снизу вверх от самого основания? Может ли сложность уровней верхних быть следствием простоты низших уровней?»
Мне всегда казалось невероятным, почему идея Бога как творца всего сущего воспринималась достаточной для объяснения того разнообразия форм, что мы видим вокруг нас. Ведь она не объясняет, откуда взялся сам творец. Ведь если мы вообразим себе творца, то это предполагает и некий план творения, и всякая вещь, которую он творит или причиной творения которой является, находится на уровень ниже его (или ее) самого, и тогда у нас возникает вопрос: «А что тогда собой представляет уровень выше его?»