Босилков последовал за ним. За темными силуэтами двух развесистых лип пылала в закатных лучах островерхая крыша дачи. Листья деревьев трепетали, казалось, деревья тянут к солнцу руки. И Босилков почувствовал, что воспоминание о тех, пережитых днем минутах оставляет его, гаснет в душе. Тоска стала невыносимой и вдруг исчезла. Босилков остановился и приложил ладонь к пылающему лбу.
Показалось, что все пережитое им сегодня на даче случилось давным-давно и что было это чем-то вроде болезни, от которой он почти совсем оправился.
«Просто кошмар какой-то! Сон! — воскликнул он про себя. — Ложь, пустые мечтания, мечтания о мечте!»
Мельник удивленно оглянулся.
— Ты что, споткнулся? — спросил он.
Судья кивнул.
— Я сейчас в город, а вы тут потолкуйте.»
Через несколько минут Спасков и вправду ушел. Жена отправилась его провожать. Босилков стоял на террасе рядом с Лисаветой и молчал.
— Как вы рассеянны, — с ласковым укором сказала она.
— Устал.
Лисавета придвинулась и доверчиво коснулась его плечом. Оба молчали, прислушиваясь к своему дыханию.
Тогда, зная, что выглядит смешным, Босилков неловко и неохотно поцеловал ее в лоб. Лисавета порывисто прижалась к нему и с готовностью подставила лицо. Босилков поцеловал ее, потом, зажмурившись, еще и еще раз, чувствуя, как твердые девичьи губы ищут его рот.
Темнело. Чернели перед домом высокие кудрявые лозы. В сумерках они напоминали привязанных к кольям зверей. Где-то совсем близко потрескивала цикада.
Босилков вслушался в скрежещущий звук, напоминающий о чем-то давно минувшем, старом, как земля. Напряженно прислушался к самому себе. На душе было тихо и спокойно. Только где-то в самой ее глубине дрожала боль.
— Мне кажется, мы с вами знакомы давным-давно, — сказала Лисавета.
— Да, давно.
Босилков пришел в себя и, чтобы совсем заглушить память о тех минутах, принялся рассказывать о том, как он влюбился в нее с первой же встречи. Он говорил рассеянно и торопливо, а невдалеке по-прежнему звенела цикада.
«Все-врешь, все-врешь!»- как будто бы выговаривала она, но Босилков уже твердо решил ее не слушать.
Измена
© Перевод Л. Лихачевой
На железнодорожную линию обрушилась скала, и наш поезд остановился, ожидая, пока путь будет расчищен.
Шел дождь. В темноте сновали железнодорожники с фонарями в руках. Где-то стучали, слышались голоса, команды и шипение локомотива.
В вагоне, кроме нас, никого не была Мой приятель, художник, с которым мы вот уже три часа ехали вместе. нетерпеливо вглядывался в смутные очертания окрестных гор и маленький станционный домик, утонувший в дожде и мраке.
Внезапно дождь хлынул еще сильнее и заглушил все остальные звуки.
Я посмотрел на часы.
— Ну, застряли, — сказал художник. — В этакую погодку путь не так-то легко расчистить.
Он отодвинулся от окна и сел напротив меня.
— Терпеть не могу остановок, — усмехнулся он, пытаясь скрыть раздражение, — но по узкоколейке скорые поезда не ходят, и хочешь не хочешь, приходится застревать на каждом полустанке, где только и есть, что стрелочник да десяток кур.
— Зря ты себе нервы портишь, — заметил я.
— Как хочешь, а это досадно. В каждом таком полустанке мне видится какая-то банальная поэзия, обветшавшие обломки прошлого. И это меня раздражает. Хотя, может быть, это потому… потому, что напоминает мне один случай…
— Который ты мне сейчас и расскажешь! — засмеялся я.