Отец сидел у окна, поджав под себя ногу, набросив на плечи старенькое пальтецо. На коленях у него лежала раскрытая старинная библия в черном переплете. Очки держались на кончике толстого малинового носа, усеянного оспинами и черными, как от пороховой пыли, точечками. Когда Гаржев вошел к нему, старик поднял седую голову, метнул на сына сердитый взгляд и протяжно пропел:
— А он говорил и-им: иже есть сказуемо во про-ро-роце-е-х…
— Отец, — перебил его Гаржев, — ты не мог бы пока оставить это чтение?
Отец умолк и задумчиво, отчужденно взглянул на него поверх очков. Потом снял очки, положил их на книгу. Лицо его стало сосредоточенным, суровым.
— Кому я мешаю? — спросил он.
— Кому, кому! — Гаржев обиженно насупился. — Ну почему обязательно вслух, как поп с амвона? Неужели нельзя про себя?
— Нельзя.
— Ах, нельзя?
— Мне нравится вслух, и буду вслух. Я чту веру божью и святую церковь.
— Не в том дело.
— А в чем? — живо спросил старик, готовый ринуться в спор.
Сын хмуро молчал.
— Что вы за люди! — проговорил отец. — В церковь не ходите, постов не соблюдаете. Как жить будете без праздника божьего, без веры? Подобно скотине?
— Теперь все так, — примирительно заметил Гаржев.
— Так? Вот поэтому у вас все так и идет. На вот, все тебе повышения не выходит.
— Тина не может уснуть, когда ты читаешь, — смущенно сказал Гаржев, вспомнив, о чем он раздумывал ночью. — Из-за этого весь сыр-бор. Она сейчас в деликатном положении, капризничает.
— Гм… — удивленно покачал головой старик и, чему-то весело и добродушно улыбнувшись, заглянул в библию.
— Мы выйдем немного пройтись, — несмело произнес сын, отводя глаза.
— Ну что ж, ступайте.
— А ты?
— Некуда мне ходить…
Гаржев вздохнул с облегчением.
За дверью, в полутемном коридорчике, где стоял густой запах тушеной капусты и хрена, он постоял в раздумье. Ему было не по себе, что он оставляет отца в доме одного. В душе снова поднялась та же сумятица, что минувшей ночью, и он сказал себе: «Старик прав. Так оно и есть. Без радости живем».
Когда он вернулся к жене и увидел ее заспанное, злое лицо, его охватила такая ненависть к ней, что он с трудом взял себя в руки.
— Пойдем прогуляемся, — сказал он.
Она не ответила.
За окнами слышались шаги, голоса прохожих. Людские тени скользили по светлым шторам, украдкой проникая в комнату. Город просыпался от послеобеденного сна.
— Пойдем же! — настойчиво повторил Гаржев.
Жена зевнула долгим, протяжным зевком, так что на глазах выступили слезы, и тупо уставилась куда-то в сторону.
— Куда мы пойдем?