— Вот что осталось от Кости. — Мать развернула красный футлярчик. Лежал в нем обгоревший, расплавившийся иностранный орден. — Летчик, Костин товарищ, принес. Сбили Костю немцы около Мадрида. Сгорел сынок…
Любовь Андриановна умолкла. Слезы катились по морщинам щек. Это были первые слезы после получения известия о смерти Кости. Лена села рядом с ней на пол, прижала к груди ее седую голову. Она не мешала матери выплакаться и сама плакала. Это было окончательное примирение с несчастьем перед тем, как начинать новую жизнь.
— Напишу дяде Матвею в Берлин: мол, немцы сожгли Костю. Пусть дядя глянет в их глаза вот так! — Лена нахмурилась, и мать впервые почувствовала, что взгляд у нее крупновский — беспощадный, приземляющий.
Любовь Андриановна выпрямилась, твердо сказала Лене:
— Снохе помоги. Заперлась в комнате, как медведица раненая в берлоге, то воет, то кричит на ребенка.
XXV
Светлана редко выходила из своей комнаты, днем занавешивала окно, потому что солнце раздражало ее. Новорожденный кричал часами, и она, чтобы утешить его, кормила часто и бессистемно, а он кричал еще сильнее, как будто бы вместе с молоком вливалась в него тоска и тревога матери.
— Такая анархия погубит мальчишку, — сказал как-то Александр. — То у него запор, то свищет, как из гуся. Непорядки!
Женщина метнула на него насмешливый взгляд.
— Учитель! Женись, тогда узнаешь, как их воспитывать!
Но, увидев, с какой лаской смотрит деверь на ее сына, улыбнулась, и веснушчатое лицо ее вспыхнуло материнской радостью.
— Эх, парень ты парень! Легко и светло у тебя на душе. Завидую. А вот женишься, привяжешься к человеку, а его…
Александр, стиснув зубы, молча ждал, когда она справится со слезами. Потом уверенно, как о деле, давно решенном, сказал:
— Костю возьму в светелку. Сегодня начинается у меня отпуск, вот мы с Костей и подружим.
— Чудной ты парень, Саша! Надо бы спорить с тобой, а не могу.
— А что попусту спорить-то? Чай, мы не полоумные.
— Я говорю, простой и чистый ты.
— Часто купаюсь, оттого и чистый, — пошутил Александр.
Нарядную ветловую качалку, похожую на гнездышко, перенес он к себе. Сам купал маленького Костю, ловко держа скользкое тельце в жестких руках, кормить носил по регламенту, в соблюдении которого проявлял железную стойкость и неумолимость.
Уравновешенность, неторопливые речи парня, сдержанные движения его крупной и легкой фигуры вселяли в душу Светланы ясность и твердость. Зная, что Саша в доме, она чувствовала себя спокойнее.
Крик краснолицего малыша не трогал Александра: парень сидел у стола за книгами. Если Светлана или Лена хотели взять Костю на руки, Александр, хмуря брови, говорил:
— Не балуйте человека! Орет? Это единственная возможность у него заявлять о себе. У кого дети, у того и крик.
Лена гибкой лозой склонилась над младенцем, нежно воркуя:
— Миленький мой! Гуленька! — и, выпрямившись так порывисто, что на груди натянулась кофточка, бросила брату вызов: — А все-таки Костя чудесный!
— Комок мяса и слабых костей. Но мы сделаем из него человека.
— Ты не любишь этого крошку!
— Пока не за что. Не заслужил. А ты, Лена, любишь?
— Да, люблю! — вызывающе ответила сестра, как и многие девушки, считавшая, что способность чувствовать является исключительно способностью женщин. — Он такая крошка, такой маленький человечек, такой топсик!
Александр взял колыбель и пошел к дверям.
— Ты куда?