Непобежденный еретик. Мартин Лютер и его время: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Далеко отходя от прямой темы Тезисов, Лютер (здесь, видимо, прорвались его новые личные опасения) рассуждал о том, что еретиков не следует исправлять огнем. Сожжения, может быть, и удобны в полицейском смысле, но противоречат «воле Святого духа», ибо апостол Павел определенно говорит: «Надо допускать секты», а в Евангелии значится: «Пусть сорная трава растет до жатвы».

Лютер не устает повторять, что, составляя Тезисы, он вовсе не хотел настраивать мирян против «святой римской церкви». Однако темы, которые на деле провоцировали антипапистские настроения, не только не смягчаются, но и заостряются в его новых публикациях.

Он, например, впервые категорически утверждает, что никакого «небесного сокровища заслуг», накопленного святыми, просто нет и не может быть. Ни одному праведнику не дано в совершенстве исполнить все божественные заповеди, а тем более «перевыполнить» содержащиеся в них требования. Избыток праведности посилен только для Христа. Но об этом избытке может судить один бог-отец. Ему и дано им распоряжаться, а никак не церкви. Отрицая существование спасительного «небесного капитала», Лютер, хотел он того или нет, квалифицировал все отпущения как шарлатанство, а разрешительные грамоты — как фальшивые церковные деньги.

В «Разговоре об отпущении и милости», обращаясь к немецкому мирянину, Лютер прямо формулировал свое главное антицерковное положение, которое в Тезисах лишь подразумевалось. Священное писание не требует от грешника ничего, кроме сердечного раскаяния и решимости нести свой крест. Если бог и предусмотрел наказания для провинившихся, то ни один человек, в том числе и папа, не имеет права наследовать их. Лютер пояснял, что не призывает мирянина отказаться от исполнения различных служб, налагаемых на него священниками: их нужно терпеть так же, как покорный подданный терпит несправедливости от светского начальства. Но сама эта оговорка выставляла папство в ужасном свете!

Несостоявшийся бюргер превратился в яркого и страстного религиозного бюргерского идеолога.

Лютер хочет быть смирным, лояльным, по-церковному рассудительным — хочет и не может. Словно какая-то сила вселилась в него и заставляет все более решительно обращаться к народу. Лютер знает, куда ведет этот путь; ему достаточно хорошо известна судьба Гуса и Савонаролы. Но не идти по нему выше его сил.

Иоганн Тецель, прочтя Тезисы Лютера, заявил: «Я добьюсь, чтобы через три недели этот еретик взошел на костер и в урне проследовал к небу».

VI. Борьба с Римом. (От тезисов к Лейпцигскому диспуту)

Затевая спор об индульгенциях, Лютер искренне полагал, что не совершает никакого преступления против папской церкви. В 1517 году продажа отпущений еще не была канонизирована (церковно обязательное решение по этому вопросу папа Лев X издал лишь в ноябре 1518 года, то есть уже в разгар полемики с виттенбергским реформатором). «Священная торговля», которую вел Тецель, охранялась только куриальными инструкциями и достаточно шаткими схоластическими теориями. Их-то Лютер и сделал своей мишенью.

Церковное право издавна проводило различие между так называемыми «истинами веры» (по всей форме утвержденными постановлениями) и «учеными мнениями», отстаивавшимися сколь угодно авторитетными богословами или чиновниками курии. Истин веры никто не мог оспаривать: их оберегал костер. Что касается «ученых мнений», то тут позволялось дискутировать, но только — боже упаси! — не мирянам или низшему духовенству, а дипломированным теологам. Таково было, как тогда говорили, «право богословского доктората». Этим-то правом, лучше сказать — привилегией, предоставленной самым проверенным ученым кадрам церкви, Лютер и воспользовался в 1517 году. Не будь он профессором Виттенбергского университета и дистрикт-викарием августинского монашеского ордена, архиепископ Альбрехт, не раздумывая, передал бы его в руки бранденбургского инквизитора, которым, как мы знаем, был сам Тецель.

В обоих комментариях к Тезисам Лютер не устает подчеркивать, что в области схоластических «мнений» ученая дискуссия не только позволительна, но и желательна. Он убежден, что поступает правомерно и благочестиво, а потому, несмотря на все разбуженные им общественные страсти, не должен подвергнуться каким-либо гонениям.

Нетрудно увидеть, что критическая проницательность Лютера-теолога пока еще сочетается с поразительной наивностью в отношении церковной политики и судебной практики. Куда труднее понять, что в этой наивности и заключалась парадоксальная сила начинающего реформатора.

Папская церковь оказывалась в роли тупого насильника, преследующего виттенбергского теолога только за то, что он отважно выполняет свой долг перед нею. Это разжигало и в самом Лютере, и в сочувствующем ему немецком мирянине нравственное и правовое возмущение Римом.

Правда, и грубое церковное преследование началось не сразу: исходная политико-юридическая наивность реформатора столкнулась с еще более удивительной теологической и исторической близорукостью самой папской курии.

Первое известие о деле Тецеля — Лютера поступило в Рим в декабре 1517 года. В папскую канцелярию были доставлены Тезисы и так называемый «трактат», то есть объяснительная записка, подготовленная секретарями архиепископа Альбрехта. До папы эти бумаги, по-видимому, не дошли. С ними ознакомился родственник Льва X и его главный министр Джулио Медичи. Скрытого антидогматического заряда Тезисов он не разглядел, смысла разбуженных ими общественных настроений совершенно не понял. Сановнику показалось, что он имеет дело просто с очередной перебранкой доминиканских и августинских теологов. Он счел поэтому за лучшее предоставить «самонадеянного монаха Мартинуса» усмотрению его орденского начальства. 3 февраля 1518 года Джулио отписал в этом смысле промагистру августинцев Габриэлю делла Вольте, прозванному Венетусом. Что предпринял промагистр, в точности неизвестно. Есть предположение, что он через посредство Штаупитца сделал Лютеру строгое внушение.

Слепота курии объяснялась, конечно, не тем, что в ней засели глупые люди. Она проистекала оттого, что даже умные папские советники (а их было немало) страдали социально обусловленной узостью мышления.

В начале XVI века все внимание курии сосредоточивается на проблемах выживания папского феодального государства: на стеснениях, которым оно подвергается со стороны крепнущих национальных государств, и на опасных ересях, прямо ополчающихся против авторитета и мирского могущества церкви. Мышление высокого папского чиновника приобретает все более ярко выраженный вульгарно-политический характер. Он хорошо разбирается в текущей конъюнктуре (в династической борьбе, придворных интригах, возможных происках еретических сект), но одновременно перестает понимать своеобразную логику самого религиозного сознания, значение тех малых смысловых перестроек в массовых убеждениях и верованиях, которые поначалу вообще не выражают себя политически, но, развившись, превращаются в мощные социальные силы.

Этот исторически обусловленный «куриальный кретинизм» имел два главных выражения.

В канцелярии Джулио Медичи царил дипломатически-политиканский образ мысли. Ее заполняли образованные, сравнительно молодые священники, оцененные за их умение налаживать чисто светские деловые связи. Силу церкви люди Джулио видели не в ее влиянии на умы, а в реальном объеме папской политической власти; хорошие отношения с мирскими государями они явно предпочитали правоверию их подданных. Некоторые из этих священников с интересом читали только что появившиеся сочинения Никколо Макиавелли, посвященные механике властвования, а в узком кругу позволяли себе опасное вольномыслие (злые языки говорили, что в канцелярии Джулио не стесняются само святое Евангелие именовать «сказкою про Иисуса»).

Другой — и, надо сказать, сугубой — формой «куриального кретинизма» был инквизиторско-цензорский склад ума. Он отличал представителей «черного» духовенства, группировавшихся вокруг верховного судьи курии кардинала Джироламо Гинуччи.

В конце средних веков папство создало себе, как метко выразился Ф. Энгельс, настоящую «жандармерию из монахов»[32]. Главным ее корпусом оказался доминиканский орден. Доминиканцы издавна рассматривали себя как призванных хранителей чистоты католического учения и были привилегированными распорядителями инквизиции. Кроме того, с середины XV века они сделались теоретическими защитниками идеи «реставрации папского величия» и идеи папского примата. Отношение к этим идеям вскоре было превращено в оселок правоверия. Доминиканских духовных надзирателей все меньше интересовало, что именно утверждает тот или иной богослов, проповедник, народный пророк — каково полное философско-религиозное содержание провозглашаемого им ученая. Их занимало прежде всего отношение к принципу папского авторитета. Соответственно, достойным доминиканцы считали не такого правителя, который сам поддерживает добрые отношения с римским государством, а такого, который активно пресекает в своих владениях всякую еретическую дерзость.

В течение длительного времени куриальные дипломаты и куриальные фискалы жили в мире и хорошо дополняли друг друга. Однако в преддверии Реформации между этими верхушечными фракциями стали возникать трения и конфликты. Люди Джулио Медичи сетовали на то, что инквизиторское рвение доминиканцев оскорбляет окрепших светских государей и мешает церкви приспособиться к новым условиям политического существования. Окружение Гинуччи, напротив, намекало папе на опасное равнодушие его дипломатов к сохранению чистоты католической веры.

В 1517 году обе фракции проглядели начинающуюся немецкую реформацию. После того как движение развернулось, люди Медичи и люди Гинуччи начали каждый по-своему укладывать происходящее в сложившуюся систему церковно-политических оценок. Возникшие при этом разногласия сыграли немалую роль в развертывании лютеровского процесса.

В январе 1518 года состоялся капитул немецких доминиканцев во Франкфурте-на-Одере. Тецель уговорил своего соратника Конрада Коха (Вампину) выступить на нем со 106 тезисами, направленными против Лютера. Тема полемики была с самого начала подменена: Тецель — Вампина обсуждали не вопрос об отношении внутреннего раскаяния и внешних покаянных дел, даже не вопрос о продаже отпущений, а почти исключительно пятьдесят восьмой тезис Лютера, содержавший намек на то, что папа не является распорядителем «сокровища заслуг», накопленных Христом и святыми. Этим приемом, августинец подводился под стандартное цензурно-инквизиторское обвинение: покушение на папское достоинство и авторитет. Ясно объявленная в преамбуле Тезисов претензия на чисто академическую полемику совершенно оставлялась в стороне: Тезисы трактовались как своего рода подпольный листок, пущенный по Германии. Тецель — Вампина открывали литературный «крестовый поход» против этого листка, дерзостное содержание которого исключало, по их мнению, всякую возможность ученого диспута. Доминиканский капитул поддержал их оценку. Более того, он привял решение послать в Рим донос (на языке церковной латыни — «денунциацию») о еретическом содержании Лютерова произведения. Это означало чрезвычайное заострение дела; предшествующая история церкви свидетельствовала о том, что денунциации доминиканского ордена никогда не оставлялись без внимания и, как правило, приводили к возбуждению инквизиционного процесса.

В те дни, когда папский гонец, разыскивал Габриэля Венетуса, чтобы вручить ему начальственное письмо, в котором Джулио Медичи говорил всего лишь об опасных заблуждениях виттенбергского августинца, посланник из Франкфурта-на-Одере уже вез в Рим решение капитула, где Лютер по инициативе снизу квалифицировался как подозреваемый еретик. Доминиканские представители в курии не дали доносу залежаться, и в марте 1518 года он попал в руки верховного судьи курии Джироламо Гинуччи. По делу Лютера было назначено так называемое «предрасследование».

Тезисы августинца, приложенные к франкфуртскому доносу, были направлены магистру священной палаты, главному советнику папы в делах веры, шестидесятивосьмилетнему доминиканцу Сильвестру Мазолини да Приериа. В течение трех дней он настрочил на них отзыв под названием «Диалог», совершенно не соответствовавшим его содержанию и тону.

Приериа шел по следу, разнюханному Тецелем и Вампиной. Не входя в разбор концепции Лютера, он ухватился за пресловутый пятьдесят восьмой тезис и изрек следующий приговор: всякий, кто, рассуждая об отпущениях или иной какой-либо материи, дерзает предполагать, что папа мог бы делать не то, что он делает, есть еретик.

В лице Приериа на арену лютеровского процесса выступило унылое доминиканское начетничество. Индивидуальное своеобразие «Диалога» исчерпывалось его лакейской наглостью. Магистр священной палаты был стар, непридворен и давно уже опасался за свое высокое место. Составляя предследственные отзывы, он не упускал случая выразить в них свое глубокое верноподданничество — то последнее, за что его еще могли ценить. Отзыв на лютеровские Тезисы не был исключением: упрекая августинца в покушении на папский авторитет, Приериа не преминул доложить о собственном безмерном почтении к этому авторитету. «Законно назначенный папа, — усердствовал он, — не может быть отставлен и осужден целым миром, не говоря уже о соборе, даже если бы он стал творить явные злодеяния и повел стадо людское в услужение к сатане».

В начале 1518 года курия еще чувствовала себя до такой степени безнаказанной, что не побоялась отослать Лютеру полный текст «Диалога», не подчистив лакейских перегибов Приериа, смахивавших на опасные каламбуры придворных шутов. Сам Лютер в тот момент еще также не был готов к решительной отповеди. Однако весной 1520 года он вытащит «Диалог» на свет и опубликует его со своим предисловием, содержащим самые решительные из его антипапистских деклараций.

Получив отзыв Приериа, верховный судья Гинуччи изготовил на его основе так называемую «цитацию» (распоряжение). Из разряда «подозреваемых еретиков» Лютер переводился в еретики «объявленные». Ему предписывалось в течение 60 дней явиться в Рим для отчета в своих дерзких и самонадеянных действиях. Это было приглашение на костер или пожизненное заключение. 7 августа цитация была доставлена в Виттенберг и положила начало «форменному процессу о ереси».

[32] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 7, с. 351.