Непобежденный еретик. Мартин Лютер и его время: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Подобных мыслей доктор Мартинус не решается еще оглашать перед слушателями: он пишет их для себя. Но видно, что его одолевают новые мучительные вопросы. Почему церковь, этот «град божий», уподобляется упадочной (антихристовой) империи времен Тиберия и Нерона? Мыслимо ли, чтобы не только ущербные светские порядки, но и власть духовная посылалась христианам в тяжкое испытание?

Лютер хочет выяснить свои сомнения и испытывает потребность в открытом академическом споре. В апреле 1517 года выходит в свет его первое, на латыни написанное, сочинение «Семь покаянных псалмов в немецком толковании». Оно не содержит никаких полемических выпадов, но Лютер надеется, что книжица вызовет критику, и тогда, защищаясь, он сам будет вести себя как полемист и критик.

В начале сентября появились 97 лютеровских тезисов, направленных против схоластики. Доктор Мартинус утверждал в них, что схоластическое богословие губит веру, но в доказательство приводил ряд соображений, которые сгодились бы и для обличения схоластики как врага свободного научного исследования. Лютер дал отпечатать тезисы и отослал их на теологический факультет Эрфуртского университета. Он с глубоким волнением ждал отклика на свой ученый труд. Однако никакого ответа не последовало. Для того чтобы титулованные богословы расслышали новые религиозно-философские идеи, развивавшиеся в Виттенберге, потребовалось, чтобы о докторе Мартинусе громко заговорил немецкий мирянин. Это случилось полтора месяца спустя.

V. Тезисы против индульгенций

Римско-католическая церковь, как говорил Ф. Энгельс, была «крупным интернациональным центром феодальной системы»[28]. Несмотря на все внутренние войны, она объединяла католические страны в одно большое политическое целое, которое находилось в противоречии как с греко-православным, так и с мусульманским миром. Церковь освящала своим авторитетом незыблемость существующих феодальных порядков и провозглашала божественное происхождение королевской и княжеской власти. В церковном ведении находилось практически все дело образования, культурная политика и значительная часть судебной практики (прежде всего — суды третейские). Папская курия (кардиналы, придворные и высшая церковная администрация) имела в своем распоряжении послушное монашеское войско, которое во всякий момент могло возбудить иск о ереси и неблагонадежности, донести проклятия папских булл до самых отдаленных уголков Европы и с высоты церковной кафедры начать борьбу не на жизнь, а на смерть с любым неугодным Риму светским государем.

К концу средневековья церкви принадлежало в Западной Европе около трети всех обрабатываемых земель, на которых трудились тысячи крепостных и полукрепостных. На содержание духовенства отдавалась десятая часть всех доходов мирянина-простолюдина («церковная десятина»). Церковно-феодальная эксплуатация обеспечивалась «светским мечом», то есть военной и полицейской силой мирского государства.

С развитием товарно-денежных отношений алчность феодалов-священников, как и алчность помещиков, не имеющих духовного сана, быстро возрастает. Церковь испытывает потребность во все более энергичных и послушных действиях «светского меча». Она активно проводит в жизнь мысль о беспрекословном подчинении мирских государей римскому владыке. Папство не только укрепляет и расширяет собственное клерикально-монархическое государство в Италии, но и ставит в вассальную зависимость от него ряд европейских правителей (королей Неаполя, Португалии, Арагона, Англии, Сицилии, Корсики, Венгрии).

Зависимость эта сохраняется, однако, недолго. То же развитие товарно-денежных отношений, которое подогрело теократические притязания папского Рима, ведет к формированию национальных рынков, а вслед за тем — к возникновению сильных национальных государств. Во второй половине XV века в ряде стран (Англии, Франции, Испании, Венгрии) происходит упрочение централизованной монархической власти. Даже в раздробленной Германии в последние десятилетия XV века (при императорах Фридрихе III и Максимилиане I) предпринимаются попытки реформировать империю в духе единства, которые, правда, разбиваются о противодействие князей.

Новые европейские монархи (например, Франциск I во Франции и Генрих VIII в Англии) пользуются своим «светским мечом» уже далеко не так, как хотелось бы Риму. Церкви не только не удается взвинтить с их помощью традиционные феодальные поборы — ее собственные доходы облагаются теперь государственными налогами. Монархическое государство постепенно принимает на себя функции контроля за воспитанием и культурной жизнью, судебного арбитража, охраны частных накоплений, то есть лишает церковь и этих традиционных источников дохода. Мирское могущество Рима в ряде стран оказывается подорванным именно в тот момент, когда папство наиболее стремится к нему и делает все возможное для его догматического, канонического и организационного обеспечения.

В этой сложной ситуации папская курия и принимает все меры для интенсификации торгашески-феодальных методов обогащения. Широкое распространение получает продажа светским феодалам церковных должностей (а это значит и права пользования соответствующими земельными наделами). В одних случаях деньги за должность — например, епископскую — взимаются сразу и сполна (симония), в других — постепенно, как ежегодная ленная плата (аннаты). Монастыри и епископства по примеру крупных ростовщиков ссужают свои средства под грабительские проценты. Подвижный нейтрализованный аппарат папской церкви используется теперь для того, чтобы проникнуть в доходные операции крупных помещиков, ростовщиков и купцов-фернхэндлеров; соединить их капиталы с церковными средствами; косвенно заинтересовать их в обогащении римского государства.

Торгашески-феодальному церковному ограблению подвергаются в той или иной степени все католические страны. Однако новые монархии (например, Франция и Англия) уже создают значительные препятствия для выкачивания Римом их национальных богатств. Папская курия наваливается теперь на политически раздробленную Германию. Именно она становится районом, где процветают симония и аннаты, торговля реликвиями и ростовщические операции монастырей. Мешки с золотом и серебром, говорил немецкий гуманист Ульрих фон Гуттен, подобно птицам, улетают из Германии через Альпы. Папская церковь делает немецких князей соучастниками своих новых махинаций, хитро стравливает их друг с другом и заставляет соперничать в деле оказания военной и полицейской помощи Риму.

Но именно поэтому протест против папского грабежа приобретает в немецких землях низовой, демократический характер — характер всеобщего нравственно-религиозного возмущения упадочной, корыстной, безбожной церковью. Страна, оказавшаяся далеко позади других по критериям государственно-политической независимости от Рима, становится родиной Реформации. Именно здесь начинается развитие новой религиозной идеологии, которой суждено стать духовным оружием ранних буржуазных революций (классовых битв в самой Германии, наиболее решительных народных выступлений в Нидерландах в ходе борьбы за независимость и Английской революции 1645–1649 годов).

В начале XVI века арсенал рассчитанных на Германию грабительско-спекулятивных церковных предприятий пополнился еще одной мерой: в стране началась регулярная продажа индульгенций (отпущений). В 1501, 1504 и 1509 годах в разных немецких землях появились продавцы этого нового «священного товара». Его распространением непосредственно занимались служители церкви (обычно монахи-доминиканцы), но долю от выручки получали и князья, во владениях которых велась торговля, и немецкие ростовщики, ссужавшие средства на организацию коммерции. Было известно, что право продавать индульгенции в ряде случаев приобреталось за взятки; что архиепископ Альбрехт фон Гогенцоллерн просто занял у Фуггеров сумму индульгентной выручки, которую он должен был переправить в Рим, а затем выколачивал ее из мирян с учетом набежавших процентов. Складывалось впечатление, что самая отчаянная, самая продувная порода дельцов спекулирует на христианском покаянии.

Но дело было не только в этом. Продажа индульгенций как таковая, то есть рекламируемая церковью возможность откупаться от небесных наказаний, — вот что глубоко встревожило совесть немецкого мирянина. Это было удобно, однако внушало подозрение в грандиозном церковном обмане, который существует уже много веков и лишь получает завершение в практике циничных денежных расчетов христианина с богом. Римская курия и не предполагала, что вместе с новым «священным товаром» она выставляет на рынке последние секреты церковно-феодальной эксплуатации и что в среде ее титулованных богословов найдется человек, который укажет на эти секреты встревоженному немецкому простолюдину.

Отпущения имели давнее прошлое и коренились в самом существе средневеково-католической трактовки прегрешения и покаяния.

В языческих религиях был широко распространен обычай искупительных жертв, которые человек, провинившись, приносит оскорбленному богу. Первоначальное христианство отменило этот обычай и настаивало на том, что расплата за земные прегрешения будет целиком совершаться на небесах. Однако данное воззрение продержалось недолго. Формирующаяся католическая церковь, понимая, как много дает в этом мире власть над наказанием, стала утверждать, что по крайней мере часть причитающейся грешнику божественной кары он может и должен отстрадать еще на земле. Царство загробных мучений было поделено на ад и чистилище. Считалось, что в аду грешник наказывается за общую злобность своей души, о которой способен судить один лишь бог, в чистилище же отбывает наказание за явную неблагочестивость своих поступков, которая видна церкви и по ее воле может сурово штрафоваться еще при жизни грешника. Так в церковно-католическом словаре появляется понятие епитимий — покаянных тягот и страданий, замещающих небесные очистительные муки.

Первоначально епитимьи были очень тяжелыми: церковь назначала грешнику мучительные самобичевания, трех-, пяти- и семилетние посты (нередко на хлебе и воде), продолжительные паломничества и изгнания. Сплошь и рядом епитимьи исполнялись еще долго после того, как человек раскаялся в своем проступке и внутренне переменился.

Начиная с VI века в разных местах (инициатива пошла из Ирландии) делаются попытки практиковать так называемые «повторные покаяния», после которых грешнику разрешалось замещать тяжелые труды более легкими. В X веке было принято папское постановление, согласно которому всякому кающемуся можно простить часть его епитимий в вознаграждение за его благочестивые дела.

Новая позиция церкви была продиктована не просто гуманными соображениями: зачитывая благочестивые дела вместо покаянных страданий, папство получало возможность оказывать самое широкое влияние на повседневное поведение мирян. Но что самое главное — в искупительном благочестивом поступке всегда предполагалось стремление угодить церкви: для крестьянина-грешника самой совершенной формой замещающего благочестия считалось коммендирование (то есть добровольный переход в положение епископского или монастырского крепостного); для грешника дворянина — обычай дарить или завещать церкви свое поместье.

Рядом с понятием епитимьи встает понятие сатисфакции — покаянного благодеяния, замещающего покаянные страдания. Вместе с этим понятием возникает сложная, казуистически продуманная иерархия «добрых дел». На верхних ее этажах оказываются жертвенные акты, непосредственно имеющие в виду интерес церкви (например, дарения); на средних — искупительные действия, основанные на идее любви к ближнему, но перепоручаемые церкви (например, вручение ей денег на бедных); а на самых нижних — обычные проявления христианского доброжелательства.

Мы ничего не поймем в страстном раннереформационном протесте против спасительности «добрых дел», если не примем во внимание, что он постоянно имел в виду эту иерархическую интерпретацию добродетелей, которая способствовала обогащению феодальной церкви и тяготела над всеми самостоятельными решениями мирянина наподобие оброчного реестра. Замещая назначенные церковью наказания и уроки, моральное поведение насквозь пронизывалось духом исправительного прилежания, вассальной и крепостной покорности.

Идея сатисфакции завоевала полное признание в эпоху крестовых походов. Было решено, что участие в священной войне против ислама освобождает верующего ото всех ранее назначенных епитимий. Большой успех, достигнутый папой Урбаном II в 1095 году в агитации за первый крестовый поход, в немалой степени объяснялся тем, что он использовал эту новую католическую приманку, которая и стала вскоре называться индульгенцией, то есть отпущением.

По своему происхождению индульгенция есть, таким образом, не что иное, как прощение ранее назначенных епитимий в обмен на оказанную церкви важную услугу. Но поскольку сама епитимья представляла собой эрзац наказания по отношению к карам чистилища, постольку отпущение означало полное или частичное освобождение от небесных очистительных мук. Основной религиозный мотив, из которого возникли индульгенции и который определил их дальнейшую историю, есть именно страх перед чистилищем, насаждавшийся папской церковью с момента ее первых посягательств на феодальное мирское господство. Там, где представление о чистилище отсутствовало (например, в католической церкви Ближнего Востока), индульгенции не получили никакого распространения.

Для последующего развития практики отпущений решающее значение имели растущие денежные аппетиты папства.

В 1187 году папа Григорий VIII даровал прощение грехов не только тем, кто лично участвовал в крестовом походе, но и тем, кто помог ему денежными пожертвованиями. С этого времени повелось, что крупное денежное содействие Риму почти всегда вознаграждалось отпущением.

С начала XIV века (в тот именно период, когда в феодальном хозяйстве совершается переход от натурального к денежному оброку) папская курия упорно работает над тем, чтобы распространить эту форму отпущений и на низовую массу мирян. В 1390 году церковь постановила, чтобы отпущения даровались не только людям, которые паломниками пришли в Рим, но и тем, кто вместо этого внес имущественные или денежные взносы. Последние принимались папскими экспедиторами, разъезжавшими по Западной Европе в годы различных церковных юбилеев.

Так индульгенции превратились в «священный товар». Для широкого и регулярного их распространения не хватало только соответствующего бумажного знака. До середины XV века в качестве такого использовались «исповедальные письма», которые составлялись при передаче церкви денежного пожертвования, а в час смерти дарителя предъявлялись священнику. В 70-х годах церковь начинает рукотворным и печатным способом изготовлять специальные ценные бумаги — разрешительные грамоты, которые, как облигации, выдаются на руки плательщику. При папе Сиксте IV курия постановляет, что они могут продаваться в любой (не только юбилейный) год и вручаться грешнику даже в том случае, если он не исповедан. Одновременно вводится отпущение для умерших, то есть право покупать разрешительные грамоты на имя родственника или друга, томящегося в чистилище (ради облегчения его мук). Это нововведение, которому долго противились юристы-каноники, оказывается столь популярным, что проникает повсеместно и вызывает большое оживление в «священной торговле».

Параллельно этим мероприятиям в католических университетах идет работа по теологическому оправданию индульгенций. Больше других сделал для этого французский доминиканец XIII века Гуго Шерский. Он открыл и описал сокровищницу «заслуг», накопленных Христом и святыми, из которой церковь может выплачивать отпущения. В XIV–XV веках идеи Гуго подверглись детальной и одновременно вульгарной разработке. Теперь каждый продавец индульгенций мог объяснить их набожному покупателю, что вместе с разрешительной грамотой тот приобретает частицу «избыточных добрых дел», некогда совершенных величайшими праведниками. Частицы этой достаточно для погашения даже самого тяжкого из наших грехов.

Распространители индульгенций, писал К. Маркс, «опирались на своеобразную теорию накопления: множество мучеников и святых церкви имело такое обилие заслуг перед богом, что из этого образовался запас… который глава видимой церкви, папа, может дарить или продавать другим верующим, имеющим за собой мало заслуг или даже бремя тяжких грехов (минус)»[29]. Эта теория была важной частью позднесредневекового католического вероучения как религиозной идеологии торгашески-феодального режима.

Знаменательно, однако, что ко времени Лютера догматическое определение отпущений так и не появилось на свет. Существовали лишь разрозненные папские заявления, из которых с помощью казуистики можно было вывести, что сомнение в спасительной силе отпущений и в праве папского распоряжения «небесным сокровищем заслуг» есть ересь. Римская церковь еще не решалась намертво связать себя с практикой индульгенций, перед которой меркли самые грубые искупительные обряды язычников.

[28] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 22, с. 306.

[29] Архив Маркса и Энгельса, т. VII, с. 148.