Поверженный разум. Теория и практика глупости: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Общественное использование разума необходимо для того, чтобы избежать тирании и борьбы всех против всех. Индивидуальная логика — рациональность внутри иррационального использования разума — неизбежно приводит к иждивенчеству или насилию. Так называемая дилемма общего блага делает очевидным, что то, что хорошо для каждого отдельного человека, может быть дурным для общества. Безудержная эксплуатация ресурсов — лесов, рыбы, нефти — более чем устраивает некоего отдельного предпринимателя. „После меня хоть потоп“ — это очень разумный принцип для частного пространства. Нет никакого смысла в том, чтобы я заботился о других, и еще меньше смысла заботиться о последующих поколениях. Гаррет Хардин[64] в своей классической статье „Трагедия ресурсов общего пользования“ привел в пример скотоводство. Сверхэксплуатация общих пастбищ человеком может нанести вред всем, но при этом обогатить того, кто эксплуатирует угодья. Эта проблема получила множество названий: социальная дилемма, проблема общественного блага, проблема эгоизма, проблема коллективного действия, проблема негативного внешнего вмешательства. Она может обрести решение только в том случае, если мы переместимся из пространства частного использования разума к его общественному использованию, чьими основными продуктами являются наука, этика и право.

Необходимость допускать оба употребления проявляется при анализе научной или этической истины. Жан Пиаже проводил различия между психологическим субъектом (то, что я называю частным) и эпистемическим субъектом (то, что я называю общественным). Он писал: „Эпистемический субъект (в противоположность психологическому субъекту) — это то, что присуще всем субъектам, ввиду того что основные согласования действий включают в себя общий признак, который коренится в собственно биологической организации“. Пиаже увидел не все. То, что он определяет, является структурным разумом, общим для всех людей. Механизмы восприятия, памяти или речи одинаковы у всех людей. Но нужно идти дальше и признать, что этот разум, общий для всех, может использоваться как частным, так и общественным способом. Многие философы назвали „рассудком“ это общественное использование, превращая его в свойство, но я предпочитаю сохранить термин „рассудок“ для способности делать умозаключения — как частные, так и общие — и сохранить термин „использование“ для применения этих способностей к проекту.

Все мы когда-то изучали философию. Давайте вспомним, что философы должны были изобретать „этического субъекта“, способного обнаруживать нормы таким же образом, как и „эпистемический субъект“ обнаруживал истины. Существовали разные характеристики этого этического субъекта: беспристрастный наблюдатель, всеобщность, пелена неведения. Теория беспристрастного наблюдателя предлагает использование разума „беспристрастного, свободного от интересов и эгоизма, который сопоставляет все противоречия“. Это восходит к Адаму Смиту, который пишет:

Необходимо отделиться от себя самого до такой степени, чтобы в момент вынесения суждений о наших поступках казалось, что мы разделились на две индивидуальности: „Первый — это зритель, чьи чувства, вызванные моим поведением, я стремлюсь разделять, становясь на его место и обдумывая то, что я вижу, если я созерцаю это с его точки зрения. Второй — это агент, человек, которого я определяю как себя самого и о чьем поведении я стараюсь составить мое мнение, как будто бы я сам являюсь наблюдателем. Первый — это судья, второй — тот, о ком выносится суждение“.

Кант предложил другое решение, впрочем не слишком отличающееся от первого. Он использовал концепцию категорического императива. Поступай таким образом, чтобы твое поведение могло максимально соответствовать универсальному правилу поведения. Лгать нехорошо, потому что это поведение, которое не может являться универсальным. Если бы весь мир лгал, жизнь превратилась бы в череду постоянных неприятностей. Я считаю хорошим только то, что любой рациональный человек счел бы хорошим. Сартр предложил более радикальную версию: когда ты решаешься на поступок, ты принимаешь решение во имя всего человечества. Но это не беспокоит могущественного злодея. Подобно Наполеону, он считает, что сила является единственным эффективным инструментом, и следует своему убеждению. Мораль Единственного живет в частном пространстве. В начале войны в Ираке появилась полемическая книга, написанная одним из американских неоконсерваторов, Робертом Каганом, под названием „Могущество и слабость“. В ней говорилось, в частности, о двух способах исторической интерпретации. Их представители — Гоббс и Кант. Гоббс живет в реальном мире и знает, что человек человеку — волк и что человек покоряется только силе. В противоположность ему, Кант верит, что человек рационален и может разрешать свои проблемы правовым путем. Каган заключает: „Вера в право — это самообман, при помощи которого слабый пытается возвести свою слабость в достоинство“.

Джон Ролз[65] предложил иную версию „этического субъекта“. Он утверждает, что справедливая норма — это та, которая воспринимает человека вне контекста его реальной ситуации, то есть не важно, мужчина это или женщина, ребенок или старик, рабочий или служащий, белый или черный. Таким образом можно справедливо защитить интересы всех людей. Например, при голосовании за или против закона о субсидиях безработным человек примет то или иное решение, не зная, окажется ли он сам в этой ситуации когда-нибудь. Здесь предполагается публичное использование разума в качестве метода достижения статуса „этического субъекта“. Хабермас[66] достигает этого другим путем: посредством диалога. Справедливой будет считаться норма, обретенная консенсусом, выработанным в процессе обсуждения, в котором примут участие на равных основаниях все заинтересованные лица.

Все эти теории объясняют, как мог бы действовать этический субъект, одержимый стремлением достичь справедливость, но они абсолютно неэффективны по отношению к человеку, который окопался в редуте частного разума и говорит: „Это не для меня. Пусть каждый сам себя обустроит как сумеет“. Очевидны резоны, по которым личность может отвергнуть переход из области частного в область общественного — если только она не будет к тому принуждена, и тогда от общества потребуется сильное решение: определить иерархию частного и общественного использования разума и четко установить связь между обоими уровнями. А какой из этих уровней надо выбрать в случае конфликта, чтобы не скатиться ни к ангельскому благодушию, ни к дьявольскому эгоизму? Об этом поговорим в следующей главе.

VII. Разумные общества и общества глупые

Эта глава, которая, быть может, окажется для вас самой трудной, пробуждает во мне особое чувство. Я собираюсь исследовать великое творение разума. До сего момента я говорил о разуме лишь как о глубоко личном деле. Он может жить в частном или общественном режиме, но не выходя при этом за пределы своего индивидуального пространства. В первом случае его деятельность основывается на частных очевидностях, он руководствуется частными ценностями и преследует столь же частные цели. Во втором случае разум ищет универсальные очевидности, руководствуется объективными ценностями и преследует общие цели. В обоих случаях, не забывайте об этом, я говорю об индивидуальном разуме, обладающем, если можно так сказать, удостоверением личности. Мыслитель-отшельник, укрывшийся в чаще, способен искать в своем уединении универсальные истины, то есть он использует свой разум для общества, хотя и находится в полном одиночестве.

Однако в этой главе я обращусь к социальному разуму, который появляется в группах и объединениях, который позволяет нам говорить о разумных и неразумных обществах. Испания начала XIX века кричала „Да здравствуют цепи!“[67], французское общество аплодировало неистовой алчности и безумным завоевательским планам Наполеона, немецкое общество восторгалось Гитлером и позволило заразить себя его безумием, передовое индустриальное общество, создающее экономику, которая непоправимо губит природу, или общество, внедряющее систему, которая делает несовместимыми частную и общественную жизнь человека, или глобализация, которая увеличивает пропасть между богатыми и бедными странами, — все это примеры заблуждений коллективного разума.

Пойдем шаг за шагом. Что я понимаю под социальным или коллективным разумом? Речь в данном случае идет не о разуме, который управляет социальными отношениями, но о разуме, который возникает из этих отношений. Это можно назвать „разговорным разумом“. Когда двое разговаривают, каждый привносит в беседу свои знания, свои способности, лучшее, чем он обладает, но разговор не является суммой достоинств обеих сторон. Взаимодействие увеличивает их или уменьшает. Все мы испытывали нечто подобное, когда некоторые наши отношения толкают нас к действию, в голове у нас рождаются новые идеи, мы начинаем глубже понимать ситуацию. В иных обстоятельствах, напротив, общение подавляет нас, оглупляет. Диалог скатывается к вещам банальным, к пересудам и навязавшим оскомину истинам. Такая беседа всех принижает. В обоих случаях я тот же самый человек, но первый из них вызвал к жизни лучшее, что было во мне, а другой — дурное. Ортега-и-Гассет произнес одну фразу, которая имела „половинчатый“ успех, потому что лишь половина ее сделалась популярной, а вот вторая осталась незамеченной. „Я есть Я и мое окружение“ — известная часть. „И если я не спасаю мое окружение, то не спасаюсь и сам“ — часть куда более важная, но забытая.

Социальный разум — сравнительно новый феномен. Я позаимствовал это понятие из экономики. Англосаксонские специалисты по менеджменту уже много лет назад выработали блестящую концепцию „обучающихся организаций“, learning organizations, которая со временем оказалась очень полезной. Японцы предпочитают говорить об организациях, которые творят знание. Все согласны в одном: есть умные компании и есть глупые компании. Первые отлично работают с информацией, немедленно выявляют проблемы, они способны разрешить эти проблемы столь же быстро и эффективно, поощряют творческий подход к делу и достигают своих целей — создавать корпоративные ценности, — одновременно помогая акционерам достичь собственных целей. Глупые компании лишь пополняют кладбище почивших корпораций.

Умные компании добиваются того, что группы людей, возможно и совершенно ординарных, достигают экстраординарных результатов благодаря способу сотрудничества между ними. Умная организация — это та, которая позволяет развивать и использовать индивидуальные таланты посредством стимулирующего и плодотворного взаимодействия. Сейчас начинают говорить об „интеллектуальном капитале“ как об одном из величайших экономических активов, более того — как о единственном настоящем богатстве.

Мне представляется весьма полезным распространить такой подход на все типы организаций, групп, институтов или обществ. Есть умные и глупые пары, умные и глупые семьи, умные и глупые общества. Критерий всегда один и тот же. Умные сообщества лучше улавливают информацию, так сказать — правильнее воспринимают реальность, предвидят проблемы, внедряют эффективные решения и воплощают их в практической жизни. Таким образом, наряду с личностным разумом (который может использоваться частным или общественным образом) мы встречаемся с социальным разумом, который также терпит свои поражения и одерживает свои победы.

Можно ли говорить о социальном разуме, не впадая в опасное мифотворчество наподобие того, что восхваляет дух наций, рас или классов? Это не только возможно, но и просто необходимо. Для того чтобы объяснить, что я имею в виду под социальным разумом, я воспользуюсь особым примером: язык — одна из самых увлекательных тайн общества. Кто его создал? Кому в голову пришла счастливая мысль создать условное наклонение, наречия или страдательный залог? Никому и всем вместе. Языки, как культуры, являются коллективными творениями, сотами совершенно особого пчелиного роя, каждая из пчел которого является самостоятельным субъектом, могущим быть источником больших или маленьких изменений в улье. Всеобщая и вездесущая потребность — общаться — приводит к внедрению с каждым разом все более эффективных способов делать это, а они в свою очередь принимаются и, наподобие музыкального инструмента, „настраиваются“ обществом. Социальный разум — это густая сеть взаимодействий между разумными существами. Каждое привносит свои способности и знания и оказывается обогащенным или обедненным в результате своих связей с окружающими. Это великий многоголосый хор. Происходит взаимодействие между выдающимися и рядовыми людьми, революционными и консервативными группами, индивидуальными и общими событиями, которые образуют совокупное творение, зависящее от коллектива, но независимое от каждого в отдельности члена этого коллектива. Поразмышляйте о том, как устанавливается мода. Есть влиятельные люди — творцы, создатели тенденций, средства массовой информации, искусные „соблазнители“ всех мастей, — но в конечном итоге мода основывается на неопределенном, хотя весьма и весьма значительном числе более или менее свободных решений.

Никто не может, например, ввести слово в язык. Самое большее — можно изобрести термин и предложить его использовать, но получит ли он широкое распространение, зависит от всех остальных. Несколько лет тому назад я пытался запустить в оборот слово estoicon — производное от испанского estoy con („бываю с“), — для того чтобы как-то называть партнеров в паре, чьи отношения уже больше, чем флирт, но еще гораздо меньше, чем брак. Я основывался на выражении „Уже два года я бываю то с одним, то с другой“. Глагол „бывать“ всегда показывает более эфемерную ситуацию, чем глагол „быть“. Мое предложение не получило развития, и потому я не могу похвастаться тем, что изобрел новое слово в испанском языке, — вышло всего лишь словцо, так сказать, для внутреннего употребления.

Взаимодействие разумных существ создает новый тип разума — коллективный или социальный разум, — который в свою очередь создает свои творения: язык, мораль, обычаи, общественные установления. Не существует никакого народного духа или чего-то подобного, есть плотная материя, сотканная множеством ткачей. Постоянные взаимообмены — щедрые, ничем не ограниченные — творят устойчивые модели. Есть скрупулезный труд — это изобретения, размышления, критика, перерабатывание, оппонирование, апробации, прозелитизм, повторения, отвергания, откаты назад, утопии, требования, наказания, расследования. Есть свободомыслящие люди, ученые, глупцы, святые, злодеи, простолюдины, жертвы, палачи. Порой их дела причиняют невыносимые страдания, но благодаря суровым урокам — а это лучшие из учителей! — и урокам радости и наслаждения создают мощную вторую реальность. Теоретики, которые говорят о реконструкции действительности, подчас утрируя, ссылаются на плоды этих анонимных и бесконечных трудов.

Почему мы иногда делаем вывод о том, что то или иное общество терпит поражение? Человеческие существа по сути своей социальны. Общество, со своими преимуществами и требованиями, со своими сложностями и рисками, развивалось, видоизменяясь, расширяясь, взращивая человеческие разум и душу. Мы — гибриды неврологии и культуры. Язык и свобода — социальные творения. Но, кроме этой непременной социальности, человеческие существа осознанно хотят жить в обществе, потому что в нем они открывают для себя больше жизненных возможностей. „Никто не объединяется для того, чтобы быть несчастливым“, — говорили философы эпохи Просвещения, и революционеры 1789 года с радостью подтвердили это в своей Конституции: „Целью общества является общее счастье“. Слово „политика“ происходит от греческого πολιτικος — „принадлежащий гражданам, гражданский“, которое, в свою очередь, восходит к πολιτης — „гражданин“, а далее к πολις — „город“. Город, „полис“, таким образом, соответствуя своему классическому названию, является источником решений, принимаемых сообща, во имя коллективного блага. Одинокий человек не может выжить. Таким образом, в поиске своего личного счастья человеческое существо внедряется в общее пространство, и это влечет за собой весьма серьезные последствия. Первое заключается в том, что человек должен соотносить свои цели, свои интересы и поступки с целями, интересами и поступками других людей. Именно такое постоянное соотношение — основа социального разума, от которого зависит величина интеллектуального капитала общества, его ресурсы. Я предложу простую формулу, прежде всего мнемоническую, компонентов этого разума:

Общество малоумных людей, развратников, невежд, лентяев или тех, кто не способен критически мыслить, не выдержит теста на социальную разумность. Но этот тест не способно пройти и общество, состоящее сплошь из гениев, эгоистов или людей с неукротимым нравом. Общественное использование частного разума — вот что увеличивает интеллектуальный капитал сообщества. Превращаясь в гражданина, индивидуум обустраивается в новом пространстве — городе, который не может быть простым нагромождением замкнутых монад, а, напротив, вынужден быть нескончаемой системой связей, где все влияют на всех, к добру или ко злу. Системы общественного взаимодействия также опосредованы социальным разумом. Ведь очевидна разница между обществом, основанным на диалоге, и обществом, живущим распрями, между щедрым городом и скупым. Наконец, дурное правление может опрокинуть общество в бездну глупости, что всегда трагично, потому что невинные платят за бесчинства владык. Все еще кажется невероятным то, что Гитлер сделал с Германией, Сталин — с Россией, Пол Пот — с Камбоджей и — можно дополнить — Александр Великий — с Македонией, Калигула — с Римом, Наполеон — с Францией, папы эпохи Возрождения — с Церковью и т. д., и т. д., и т. д.

Граждане чрезвычайно заинтересованы в том, чтобы город обладал значительным интеллектуальным капиталом, чтобы он располагал необходимым разумом для того, чтобы разрешать волнующие всех проблемы. Историю человечества можно увидеть как историю попыток создать наиболее разумные формы сосуществования, а также — ибо это очевидно — как хронику его поражений и побед.

В архаичных культурах город занимал положение над гражданином, к которому он предъявлял требования безграничной покорности. Эта идея не исчерпала себя вплоть до тоталитарных государств прошлого века — оно распределяло между людьми любые права, и оно же могло отобрать их, стоило ему только захотеть. „Государство — все, личность — ничто“, — провозглашал фашизм. Социальный разум начал бунтовать против подобной тирании, защищая права личности, которые ставил выше государства, постепенно исцеляясь от покорности. Так появилась идея неприкосновенного достоинства личности. Запоздавшее достижение. Как удалось прийти к этому? Откуда черпал силы и знания коллективный разум, для того чтобы на свет появилась столь блестящая мысль? Очевидно, из разума сограждан. Они становились частью города, ища наилучших условий для воплощения своих частных целей, своего счастья, одним словом, и не могли допустить, чтобы город был источником бед. В таком случае они старались защититься от Города-тирана, оставаясь внутри Города-добродетеля. Личное счастье состоит в гармоничном осуществлении двух величайших человеческих целей: благополучия и расширения возможностей. Действительно, для достижения обеих целей мы просим помощи города, и город совершает грубую ошибку, если нам ее не предоставляет.

Глупые общества — это общества, в которых существующие убеждения и верования, способы разрешения конфликтов, системы оценок и образ жизни ограничивают возможности частного разума.

Отупевшее или развращенное общество именно к этому и приходит. Как и общество, основанное на привычках и зависимостях, такое, каким — согласно мнению экспертов — является наше общество. Склонность к зависимости, привыканию — культурный феномен. Известный американский исследователь Арнольд Уоштон замечает: „Все больше и больше людей начинают отдавать себе отчет в том, что наша национальная тяга к химическим продуктам — это только часть национальной проблемы аддиктивного поведения: то есть речь идет не только о вреде наркотиков“.

Я часто говорил о том, что сами по себе наркотики — не проблема, а лишь плохое решение проблемы. Уоштон пишет: „То, что мы постоянно стремимся получать вознаграждение ценой зависимости, многое говорит о том социальном контексте, в рамках которого это все происходит: мы массово прибегаем к средствам, изменяющим состояние наших душ, для того чтобы удовлетворить реальные и законные потребности, которые не могут быть адекватно удовлетворены в рамках социального, экономического и духовного контекста нашей культуры“. Нечто среднее между „ментальностью быстрых решений“ и „чувством бессилия“. Анни Готтлиб в своем исследовании, посвященном поколению 60-х годов, озаглавленном „Ты веришь в магию?“, пишет: „Это тот самый кисло-сладкий завет, оставленный наркотиками нашему поколению: желание „пролететь“ над жизнью, полной превратностей. Наркотики были чем-то вроде вертолета, который мог высадить нас в Гималаях, для того чтобы мы насладились видами, избавив от необходимости подниматься самим. Этот опыт оставил нам по прошествии лет жажду экстаза, нетерпеливость в земных делах, неверие в эффективность каких-либо усилий. Тем, кто пошел по тропе, ведущей в мир магии, очень дорого стоило научиться терпению, настойчивости и дисциплине, смириться с изгнанием обратно в наш заурядный мир“.

Я не могу обойти стороной еще одну проблему. Гарантирует ли одобрение общества добродетельность того или иного решения? Категорически нет. Неверно, что большинство всегда право, как неверно и то, что народ никогда не ошибается, как с явным легкомыслием утверждается в политкорректных лозунгах. Озлобленное, завистливое, фанатичное или расистское общество может ошибаться коллективно, и, напротив, отдельный человек может быть прав, в то время как все вокруг не правы. Поэтому, говоря об успехах или ошибках коллективного разума, нам необходимо выбрать некие критерии оценки. Я предлагаю вам следующий: мы должны отвести социальному разуму максимально высокое место в иерархии тогда, когда он предлагает такие формы жизни, которые просвещенный и добродетельный человек, использующий свой разум на общее благо, критически осмыслив доступную информацию, признает хорошими. Внимательный читатель согласится, что это, конечно же, абсолютно аристотелевская формула, но при этом включающая в себя идеи Роулза, Хабермаса и других теоретиков. Не улыбайтесь, встретив в моем определении слово „добродетельный“. Какие качества ожидаем мы увидеть у судьи, чтобы доверять ему? Беспристрастность, объективность, скрупулезное исследование обстоятельств дела, справедливость — все это добродетели, или, если хотите, качества, которые идут на пользу судебному процессу.

Но если в конечном итоге этот судья — отдельный, конкретный человек, то почему я придаю такое значение коллективному разуму? Потому что общество в целом не дает возможности отдельно взятому разуму владеть всей необходимой информацией. Личный опыт, разнообразие обстоятельств, практическое подтверждение эффективности предложенных теорий чрезвычайно необходимы для принятия справедливого решения по всем вопросам. Меня убедил в этом такой строгий рационалист, как Жак Маритен[68], который, попытавшись обосновать этические принципы, признал, что „самым важным фактором морального прогресса человечества является развитие знания за счет накопления опыта, о чем обычно упоминается на периферии философских систем“. Практика является конечным подтверждением теории.

Я многократно говорил о том, что История — хранилище свидетельств об испытаниях различных нормативных систем. Целый ряд убеждений, которые в определенное время принимались большинством людей, впоследствии оказались отвергнуты — после длительной и подчас жестокой проверки опытом. И наши познания — это тоже во многом плод горького опыта. Можно было бы перечислять без конца: рабство, дискриминация женщин или негров, отрицание прав детей, вера в святость монаршей власти, конфессиональные и теократические государства, процесс иммунизации, за которым скрываются разного толка религиозный догматизм, расовое превосходство, применение пыток в качестве законной юридической процедуры и многое другое. То, что эти убеждения, ошибочные, извращенные, нашли себе место в жизни, — пример величайших ошибок социального разума.

Ошибки общества, как и ошибки личности, могут быть когнитивными, аффективными и операционными. Эта глава, таким образом, служит напоминанием о том, что я уже разъяснял.

Когнитивные ошибки. Разум терпит когнитивные неудачи тогда, когда хранит верность защищенным крепкой броней убеждениям. Предрассудки, суеверия, догматизм и фанантизм — прежде всего социальные, а потом уже личностные явления. Существуют культуры, которые питают и оберегают их. Религиозная нетерпимость раз за разом воспроизводит одни и те же модели поведения. Слабак требует свободу, которая защищает его от тирана, но если он приходит к власти, то быстро забывает о том, чего требовал раньше. Христиане, гонимые Синедрионом и Империей, требовали равенства. В начале III века Тертуллиан писал: „Как по закону человеческому, так и по законам природы каждый свободен молиться кому хочет. Религиозные убеждения личности не принесут вреда или пользы никому более, чем прежде всего тому, кто их исповедует. Навязывание религии силой противно ее природе“. Но в 313 году Константин легализует исповедание христианства, и сто лет спустя Церковь, обретшая определенную власть, начала преследование иноверцев. Римские императоры запретили язычество. И тогда стороны поменялись местами: в конце IV века уже выдающиеся язычники защищали свободу исповедания от тех, кто защищал ее веком назад. Uno itinere non protest perveniri ad tam grande secretum. „Не может существовать лишь один-единственный путь, — воскликнул Симмах[69] в римском сенате в 384 году, — к постижению сути этой великой тайны!“ Но они уже проиграли.

Протестантизм воспроизводит ту же модель. Лютер выступает за свободу совести, свободу обсуждения, видя в них грозное оружие, направленное против Церкви. Под угрозой неминуемого отлучения он упорно защищает религиозную свободу: „Не должно подчиняться князьям, когда они требуют покориться глупым суевериям, и точно так же не должно просить их помощи в защите Слова Божия“. Но через несколько лет, когда он уже чувствует за собой силу, Лютер забывает о сказанном, и просит помощи у князей, и призывает их безжалостно отомстить врагам. Лютеране беспощадно преследуют анабаптистов, а те по мере изменения обстоятельств с тем же пылом преследуют лютеран, захватив власть в Мюнстере.

[64] Гаррет Хардин (1915—2003) — американский биолог, эколог.

[65] Джон Ролз (1921—2002) — американский философ, основоположник либерально-государственнической концепции внутреннего и международного права.

[66] Юрген Хабермас (р. 1929) — немецкий философ и социолог.

[67] Речь идет о периоде завоевания Испании Наполеоном, когда испанцы убивали и французов-завоевателей, и симпатизирующих им собственных либералов с криком „Да здравствуют цепи!“.

[68] Жак Маритен (1882—1973) — французский философ, теолог, ведущий представитель неотомизма.

[69] Симмах (ок. 345—403) — латинский оратор, префект Рима (384—385), консул (391).