Черная месса: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Поэтому ее священный долг — прежде чем навсегда бросить Гвидо в бездну забвения, прежде чем все оставить, — вызвать в памяти лицо мужа. Но как ни хмурила она брови, как ни морщила лоб, лица Гвидо так и не увидела.

Франсина напряженно вглядывалась в ступеньки, выманивая облик Гвидо из узоров красного ковра. И не увидела ничего, кроме своих тонких, обутых в легкие туфельки ног, которые, — было в этом что-то трогательное, — размеренно ступали перед нею. Но вызвать в воображении этого человека ей не удалось. Ничего в ней от него не осталось — ни лица, ни слов; только его шепот во время того коварно-медленного вальса-бостона, который она, увы, с ним танцевала.

Совершенно бессодержательный шепот; она не помнила ни комплиментов, ни льстивых речей, ни ласковых словечек; просто «шепот», как ветер — только ветер, и подобно ветерку этот шепоток кончиком языка игриво целовал ее в ушко.

Франсина снова попыталась выудить из Гвидо что-нибудь посущественнее, чем щекочущий шепот. Но, хотя от волевого усилия у нее даже зубы свело, ничего не выудила, кроме безупречной живой куклы в безукоризненном смокинге, которая могла быть кем угодно, каждым, — только не Филиппом, более упитанным и низкорослым, чем Гвидо или любой другой в этом отеле.

Впрочем, эта безупречная кукла забавляла, когда сидела без пиджака в черном шелковом, слишком коротком жилете. Да и сидела эта кукла в комнате Франсины, в собственной ее комнате — к несчастью — под номером 517. Сидела в ранних рассветных сумерках за туалетным столиком и натирала кольдкремом Франсины белый самодовольный овал, который носила вместо лица. Франсина с постели, где бесстыдно возлежала, наблюдала за тщательными приготовлениями тщеславной живой куклы, будто все это вполне естественно.

Откровенно говоря, ей это не представлялось ужасным или жалким — только пошлым.

Так это и была любовь!

А почему любовь должна быть иной? Щекочущий шепот? Тихий оглушающий шум! Лицо — самодовольный овал, можно придавать ему любые выражения!

Все-таки в любви есть и другое, серьезное, непреклонное, оно не имеет ничего общего со смокингом, вальсом-бостоном, живой куклой, ветерком шепота, кольдкремом и пустым овалом лица. За все эти дни страха и неуверенности Франсина лишь однажды по-настоящему устыдилась. Это было в аптеке.

Пятнадцать минут не решалась она туда войти. Долго складывала в осмысленные фразы слова чужого языка, на котором предстояло объясняться, и снова в сомнениях и неуверенности их перетасовывала. Она надеялась, что, по крайней мере, увидит за прилавком старого седобородого аптекаря, благосклонного и мудрого старца, которому можно довериться в любом деле.

И вот она стоит — в коленях слабость, — перед аптекарем, оказавшимся ни юношей, ни стариком, а мужчиной самого неподходящего среднего возраста. Прежде чем вымолвить хоть слово, Франсина покраснела, и краснела все сильнее, доставляя наслаждение циничным глазам фармацевта, который, по-видимому, и не пытался уменьшить ее отчаянное смущение и свое удовольствие. После нескольких мучительных минут звенящего молчания она выпалила наконец самое неуместное из всех слов, едва не упав при этом в обморок.

Аптекарь, поклоном оценив прелесть ситуации, с высокомерной миной медика-профессионала задавал бесстыдные вопросы, что-то советовал, предостерегал, все глубже увязая в болоте щекотливых двусмысленностей. Когда ничего другого ему не оставалось, он вытащил флакончик с красными пилюлями, полезность которых с жестокой сладострастностью тут же подверг сомнению, и протянул Франсине листок с адресом «надежной, опытной женщины», с нежностью пожав напоследок руку.

Если она и согрешила, то там, в лавке аптекаря, наказана была на всю оставшуюся жизнь. Само небо, казалось, удовлетворилось этим наказанием, ибо препарат мерзкого лекаря, вопреки его сомнениям, оказался весьма эффективен.

Теперь Франсине не в чем себя упрекнуть. Гвидо — безупречный смокинг, над лацканами вместо лица зияет пустота, Гвидо — просто ленивый медленный вальс-бостон, его тягучая мелодия забывается так же быстро, как сопровождающий ее тонкий комариный шепот. Второе письмо этого человека она отослала вчера нераспечатанным. Он пришлет, вероятно, и третье, и четвертое. Естественно, она ему так дорога! Но после седьмой или девятой тщетной попытки его корреспондентский пыл иссякнет. Когда вернутся родители, ей вряд ли придется следить за почтой.

Пока Франсина по мягкому ковру, приглушавшему шум шагов, дошла до лестничной площадки второго этажа, решено было окончательно и бесповоротно, что Гвидо никогда не существовало.

Легким и веселым шагом стала она подниматься по ступенькам следующего пролета, в то время как взгляд ее с любопытством и любовью склонился к письму Филиппа.

Очарование неизвестности исчезло. Елейная интонация Филипповых слов преследовала паломницу.

У Гвидо не было лица, зато у Филиппа — было: настоящее, зримое лицо, которое перенес ей из Америки стиль его письма. Пристально смотрела разгневанная женщина прямо перед собой. Она видела, как ветер играет светлыми волосами вокруг намечающейся лысины. Голубые глаза Филиппа (кстати, самое привлекательное в нем) были как раз на уровне ее губ. Не наклоняя головы, она целовала иногда его глаза, — только из жалости: ведь она такая высокая, а он так мал ростом. Имел ли право мужчина с глазами напротив ее подбородка, ведущий дела в Америке и с такой патетикой рассуждающий в письме о «своей работе», словно речь шла о рыцарских подвигах, — имел ли право такой мужчина выказывать подобную самоуверенность?! Да кто он такой? Разве не понял он тонкого и смиренно-снисходительного взгляда папы, листавшего его рекламный проспект?

Франсина не могла читать дальше и поймала себя на том, что с досады, — будто себя ей не в чем винить, — перескочила сразу две ступеньки.

Вдруг она испугалась и замедлила шаг.

Высокий, хорошо сложенный господин во фраке и с наброшенным плащом спускался ей навстречу по лестнице. Прежде чем равнодушно отвести скользящий взгляд, она заметила жесткое, сухощавое, модное лицо, — одно из тех лиц, что ей вопреки всему нравились, — и светящиеся сединой виски. Господин весь подобрался и с впечатляющей важностью прошествовал мимо.

Весьма неприятные минуты неожиданной встречи показались Франсине бесконечными. Сжавшись, пряча глаза, сдерживая дыхание, она задавала себе странный вопрос: испытывают ли два корабля, проплывающие навстречу друг другу борт к борту, такие же чувства?

Господин остался позади, но всем своим существом она ощущала, что он остановился, обернулся и смотрит ей вслед. Франсина смешалась, сознание ее помутилось. Как лошадка шагала она размеренно в одной упряжке с мужским взглядом, который удерживал ее, словно вожжами. Она низко опустила голову, будто шла вперед вопреки мягкому сопротивлению сбруи, что направляется опытной рукой. Незаметные шоры справа и слева загораживали ей взгляд, не давая увидеть ни жутких, пугающих картин, ни вообще ничего, кроме ложного мрамора гостиничных стен. Медленно опускала она одну ногу за другой с осторожной грациозностью лани. Мышцы ног будто сжались. Ее колени терлись друг о друга, на ходу перемалывая незримое зерно.

Франсина не могла не признаться себе самой, что навязанный ей однообразный ритм и тучами затмившая сознание бездумность приятны, облегчают путь.

Когда мужские шаги возобновились и затихли вдали, она почти пожалела, что вынуждена идти дальше без этих пут, предоставленная самой себе.

Люстра под куполом все еще висела непомерно высоко. Франсина утомилась, ее подмывало звонком вызвать лифт и подняться скорее на пятый этаж к своей комнате, где сумма цифр на двери, как Франсина суеверно подсчитала, составляла число 13. Она тотчас преодолела это трусливое побуждение. Не в ее характере отказываться от принятых решений, ради удобства пренебрегать маленькими наказаниями себе самой и своим желаниям, раз уж она, — каковы бы ни были на то причины, — пожертвовала человеком, чье лицо представлялось ей пустым белым овалом.

Поднимаясь дальше, она снова стала читать письмо Филиппа. Раздражение исчезло, стоило только перевернуть рассердившую ее страницу. Тут взгляд ее упал на фразу, так сильно ее взволновавшую, что она остановилась посреди лестницы.

Франсина, не нагибая головы, целовала добрые глаза Филиппа. Впервые она поцеловала эти голубые глаза (еще не выйдя из моря) в тихом порыве, от избытка чувств. Как она была к нему несправедлива! О, Филипп с истинным великодушием понимал свое положение! Он сама нежность и надежность. Он единственный предан ей всей душой, он всегда любил ее. С удивительной тонкостью он уже тогда ВСЕ чувствовал, все угадывал и ничего себе не приписывал. Она была убеждена, что он таинственным образом предвидел тот инцидент, и его письмо было ответом на ее переживания. Какой сказочной чувствительностью обладает Филипп, несмотря на всю свою «работу»! Он, даже чего-то не зная, все понимает, и она может умолчать о том случае, не став обманщицей.

Франсина от счастья немного всплакнула. Впервые за многие дни летаргия освободила ее сознание. Только теперь всеми силами души почувствовала она полноту милости, выпавшей на ее долю. У нее открылись глаза: скольких унижений и неприятностей она избежит, — унижений, в которых уже почти увязла. Письмо Филиппа отрывало от действительности тонкие корешки ее заблуждений и замешательства, его торжественное обещание вызволяло ее судьбу из последних сгустков тени Гвидо. Наконец безупречная живая кукла покоилась на дне глубокой пропасти, и плотный слой глины наваливался на нее. Ничего не случилось. Франсина же свободна. Франсина снова стала Франсиной.

С бешено стучащим сердцем прыгала она вверх по ступенькам. В буйном опьянении торопливой непосредственности она уже воочию видела ту квартиру, которую займет скоро со своим любимым. С налету распределяла она комнаты, с нежной предупредительностью учитывая их уютную теплоту, покой и хорошее самочувствие будущего супруга. Она не знала Женеву, но ясно было, что их жилище может находиться только у подножия Монблана, с видом на озеро изо всех окон. В ее счастливом будущем — ни одной трещины. В начале следующего месяца Филипп собирался вернуться в Европу. Она твердо решила поехать в Гамбург ему навстречу и никогда его больше не покидать. Она не считала простой случайностью, что уже сегодня, может быть, он поднимается на корабль в Нью-Йорке.