Спящий мореплаватель: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Она и без того это знает, но может еще раз убедиться: это необыкновенный мужчина. Если бы он сказал: «Посмотрите на меня, я киноактер», — все в поезде этому бы поверили. И она в том числе, ни секунды не сомневаясь. Если бы этот мужчина в сером костюме и шляпе-панаме захотел, он мог бы изящно поклониться и скромно, но артистично произнести: «Позвольте представиться, сеньорита, мое имя Джон Сесил Прингл»[93]. И Висента де Пауль, скрывая волнение, улыбнулась бы. Смущенно, но с видом человека, который и так это знал. Ее не проведешь. К тому же она знает его настоящее имя. Настоящее имя кажется ей не менее прекрасным, чем артистическое.

Ей придется призвать себя к спокойствию. Собрать все самообладание и ответить так, как подобает ответить такому человеку: «Очень приятно, это огромное удовольствие для меня путешествовать с тем, кем я восхищаюсь».

Потому что она знает, кто он. Его зовут и всегда будут звать Джон Гилберт.

Те же гладко зачесанные напомаженные волосы, что не мешает пробиваться обворожительным завиткам. Тот же высокий лоб. Черные густые брови. Глаза обольстителя, которые, кажется, читают ее мысли. Большой безупречный нос, достойный изображения на монетах. В точности такие же тщательно подстриженные кокетливые усики над красиво очерченной верхней губой. Висента де Пауль, конечно, не может не обратить внимания и на его руки — крупные, ухоженные, мужские, с большими ногтями, не длинными (как раз наоборот), а большими, потому что они как будто начинаются от самых костяшек пальцев.

Чтобы скрыть волнение, она открывает сумочку из крокодиловой кожи и достает полотняный носовой платочек со своим именем, Висента де Пауль, искусно вышитым Маминой готическими буквами. Платочек — это вторая вещь, попавшаяся ей на глаза. Первой была пудреница. Было бы дурным тоном, вульгарно, неизящно и фривольно достать пудреницу. Поэтому она предпочитает платочек, который к тому же так красиво вышит. И она прикладывает платочек к вискам, словно хочет промокнуть капли несуществующего пота.

Когда поезд прибыл в пункт назначения, и Висента де Пауль оказалась наконец на станции Бискейн-Бей, она почувствовала, что не хочет покидать поезд, что она с удовольствием бы осталась в нем навсегда.

«Разве жизнь не путешествие? — спрашивала она себя. — И если это путешествие, зачем притворяться, что это не так, зачем притворяться что ты куда-то приезжаешь?»

Но одно дело внезапные желания и аллегории, которые люди наивно пытаются отыскать в реальности, и совсем другое — простое и незамысловатое течение собственной жизни. Она подождала, пока Джон Гилберт встанет со своего кресла. Взяла сумочку из крокодиловой кожи и чемоданчик и вышла из вагона с видом человека, который провел полжизни, путешествуя по миру. Она пошла по перрону так, словно он был ей давно знаком, и сделала вид, что знает, куда идти, и, чтобы скрыть волнение, глубоко вздохнула и улыбнулась с удовлетворением человека, который наконец-то вернулся домой. Она поискала глазами мужчину, но не увидела его. Она не увидела ни старушки в шляпке с крошечными цветами, ни юношу в очках, ни миссионера. Она стояла на перроне одна рядом с пустым поездом.

«А что, если вернуться домой?» — спросила она себя, потому что испугалась.

В ЛЕСУ

Уже много часов назад она убежала из Ла-Майи и пробирается по лесу. Она, вероятно, уже далеко. Она очень хорошо знает, что время в лесу другое, что оно ощущается иначе. Она уже не слышит выстрелов. Ее окружает тишина леса, тишина, нарушаемая далекими голосами и свистом. Ей кажется, что она еще различает всполохи огня там, на юге, где, по ее расчетам, находится, или находилась однажды, Ла-Майя или то, что от нее осталось, если что-то осталось. И если отблеск пожара трудноразличим, то запах гари почувствовать легко, сильный запах грязного дымного облака, черного от горящей еще травы и пальмовых листьев, от вспыхнувших лучинами деревьев, от пылающих факелами домов, всепроникающий запах горелого дерева и еще более едкий — обугленных тел. Запах, который уже никогда ее не покинет. Где бы она ни была, где бы ни пряталась и сколько бы времени ни прошло: месяц, год или век.

Она идет медленно. Она идет босиком, и нужно быть осторожной. Кроме того, она прекрасно знает: чтобы идти по лесу быстро, нужно идти как можно осторожнее. Лес — это особая территория. Она не имеет ничего общего с остальным миром. Лес — это священная и проклятая территория. Территория, где демоны могут быть богами, а боги — демонами.

Она негритянка, а это означает мудрая. Ее мудрость не в голове, а в крови. Поэтому даже она, которая выучилась читать по-французски по Шатобриану и мадам де Сталь, а по-испански по герцогу де Ривасу и Фернану Кабальеро, знает, что здесь, в лесу, в этом запутанном лабиринте, ощетинившемся ветками, колючками и бурьяном, чтобы пройти больше, нужно пройти меньше, и что, если ты хочешь исчезнуть, но не заблудиться, нужно быть собранной и аккуратной, потому что только так можно скрыться, не потеряв направления, сделаться тенью среди заповедных лесных теней.

У нее в руках мачете, но она не сумела бы объяснить, откуда он у нее. Наверное, Лидувия, ее мать, вложила ей его в руку. Она помнит, что первым делом она закутала Коломбу Бесану и вынула ее из кроватки. Как только она услышала первые выстрелы и догадалась, не видя их, о первых пожарах, еще не слыша криков Лидувии и проклятий Лосанто, который уже бежал вверх по проулку в поисках Хуана Хакобо и Серафина или, вернее (и он это знал), навстречу смерти.

Долгие ночи она провела с предчувствием того, что война неизбежна. Слова мужа и брата не успокаивали ее. Как бы ни старались мужчины казаться безмятежными, в их словах сквозила жажда войны и беспокойство. И даже не столько в словах, сколько в поведении. Это было заметнее, когда они молчали, чем когда говорили. И Мария де Мегара была уверена, что самое страшное вот-вот произойдет.

Как только прогремел первый выстрел и взвился первый язык пламени, она укутала дочку и вытащила ее из кроватки с такой быстротой, словно много раз репетировала эти действия. Сама того не зная, она уже давно мысленно укутывала ее и прижимала к себе, собираясь бежать.

Мария де Мегара выбежала в проулок. Ее отец мчался в направлении, противоположном тому, куда бежали пытавшиеся спастись от огня. Она почувствовала, что Лидувия толкает ее к лесу.

Негры бежали беспорядочной толпой. Пламя распространялось со скоростью, которая возможна только в такой убогой деревне, как Ла-Майя, построенной из досок крабового дерева, стволов табебуйи и мангров и сухих листьев королевской пальмы.

Только когда она уже углубилась в лес, она заметила, что расчищает себе дорогу с помощью мачете.

Слава богу, что Коломба Бесана не плакала. Как будто она понимала, как будто знала, что сейчас главное терпеливо идти вперед, отводя кривые ветки, уворачиваясь от шипов акации и марабу, перепрыгивая через корни и лужи с величайшей осторожностью и сосредоточенностью и производя как можно меньше шума.

Еще один закон леса — не обращать внимания на топкую жижу под ногами. Не отвлекаться на земляных удавов и роящихся вокруг москитов. А также на голод и усталость, смешанную с голодом, которые бывают опаснее болота, удавов и москитов. И главное — не поддаваться отчаянию и тоске по тому, что осталось позади. Сейчас не время думать об этом. И не время Думать о тех, кто стал жертвой огня, чьи тела превратились в разрозненные фрагменты, брошенные у дороги. Нужно смотреть вперед и попытаться уйти. В том числе ради них. Уйти означает спасти Коломбу Бесану. И спастись самой потому что, чтобы спасти ребенка, онадолжна спастись сама, вверив себя богу, и не просто какому-то богу, а одному конкретному богу по имени Элеггуа, Святой Младенец из Аточи, покровитель путешествующих и беглецов, охраняющий врата лесов и саванн.

На юге бушует пламя пожаров. Позади остались разрушение и смерть. Война против негров. Пылающая деревня, подожженная войной против негров.

Она не знает, что на севере. И это большое преимущество. Не лучше ли зло, о котором не знаешь, чем то, которое испытал?

Есть еще кое-что, за что Мария де Мегара должна быть благодарна судьбе, и это сила не только ее воли, но и ее тела. Ее воля и тело объединились, сейчас они одно. Мария де Мегара знает, что она вошла в лес, что она рубит бурелом, отгоняет голод, сон, хищников и рои москитов. Она знает, что ее ведут Святой Младенец из Аточи и святая Женевьева. Лес тоже знает, кто вошел в него, и знает, что эта негритянка с младенцем и с мачете в руках не отступит перед болотами, марабу, хищниками, москитами, голодом и усталостью.

Июньская ночь совсем не похожа на ужас Ла-Майи. Это самая обычная ночь, прекрасная и светлая, продуваемая ветром, который, кажется, спускается со сверкающего, высокого и просторного, как купол, неба. На нем нет ни облачка, и оно бело от звезд. Лес пахнет лесом, влажными травами и кореньями, землей. Ветер приносит запах далекого пожарища, войны и еще сладковатый запах гнили, исходящий от мертвых животных. Не требуется слишком много энергии, чтобы ориентироваться в этой ночи. Не нужно прикладывать чрезмерные усилия, чтобы различить Малую Медведицу, а на краю ручки ковша найти висящую там с тех пор, как существует мир, Полярную звезду.

Если в чем-то и уверена Мария де Мегара, так это в том, куда ей идти. Спасение если оно и есть, то на севере. То есть в направлении Майари-Аррибы, Харауэки, Никаро или Ла-Кайманы. В направлении моря, которого она никогда не видела (и у которого проживет потом больше шестидесяти лет). Если она отклонится к югу, единственное, что она там найдет, — это другое море, которого она тоже никогда не видела и не хочет видеть, и опасный город, Сантьяго-де-Куба, который теперь превратился в ловушку для негров и наверняка кишит солдатами.

Спустя тридцать лет после отмены рабства Мария де Мегара чувствует себя симарронкой, беглой рабыней. Здесь, в горах, лес забирается по склонам вверх, а потом неожиданно круто спускается вниз. Как ни странно, подъем дается гораздо легче, чем спуск. Подъем, несомненно, требует большего присутствия духа, он зависит от способности владеть своим телом и выносливости. Спуск же рискован и не поддается контролю, здесь любой шаг может оказаться неверным.

Выйдя на прогалину, она останавливается. Ей нужно отдышаться, успокоиться, оглядеться Из-за зеленого мерцания светлячков она уже не различает, где земля, а где небо. Коломба Бесана, к счастью, ведет себя очень тихо, она по-прежнему спит, далекая от леса, от войны и от смерти.

Мария де Мегара снова видит вдали словно вырезанные в ночном небе языки пламени в Ла-Майе. Они кажутся ей с каждым разом все выше, как будто огонь хочет, чтобы его было видно издалека. Этот огонь, подозревает она, должен быть виден уже отовсюду, из Байамо, Мансанильо, Гуантанамо, да что говорить, даже из Кап-Аитьена и Кингстона уже должно быть видно, как горит Ла-Майя и как умирают негры на Большом острове. Ей кажется, что она слышит удары по дереву, удары мачете. Она замирает, пытаясь угадать, кто еще отважился зайти так далеко в лес. Она слышит хруст веток, но трудно различить, действительно ли кто-то рубит их мачете и откуда идет звук. Она не уверена даже в том, животное это или человек. Один он или несколько. Она пригибается, сжимается, бежит, задыхаясь, изо всех сил, одновременно медленно и быстро, и прячется за куст каперс-ника. Она снова поднимает глаза, и ночное небо кажется ей еще более далеким и высоким. Здесь внизу только коротко вспыхивают зеленоватым светом светлячки.

Она решается покинуть укрытие и спускается по осыпающемуся склону. Ее босые ноги зарываются в землю, впиваются в нее, как крюки Младенца из Аточи. Неожиданно она видит маленькую хижину, сложенную из пальмовых стволов. Крыша почти провалилась, и сама хижина, вся перекошенная, с великим трудом удерживается, чтобы не упасть. В ней нет ни дверей, ни окон. Только проемы — один дверной и два оконных. А в них — темнота и тишина. Темнота заброшенной хижины.

[93] Настоящее имя американского актера эпохи немого кино, снимавшегося под псевдонимом Джон Гилберт.