Спящий мореплаватель: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Единственным человеком, знавшим ее мать, окажется худая и элегантная старушка, преподавательница испанского языка по имени Линда Николс (урожденная Линда Сирго), которая будет помнить Амалию, потому что Линда, как и Амалия, окажется кубинкой.

— Гаванка из Эль-Кармело, в Ведадо, — скажет она на правильном испанском, с нейтральным акцентом, по которому в первую секунду невозможно будет понять, в какой стране она его выучила. — Я знала вашу мать, — расскажет она, — потому что, как вы, конечно, понимаете, да и слава богу, не каждый день здесь, в Пахрампе, можно встретить кубинцев. Более того, я признаюсь вам: именно отсутствие кубинцев привело меня в эту деревню, где даже телефона не было, когда я приехала в начале шестидесятых.

Они будут прогуливаться вдоль цветников в небольшом парке с деревьями, названий которых Валерия, как настоящая кубинка (и несмотря на традицию семей Барро и Годинес), не будет знать.

Линда Николс поведает Валерии о том, что та потом запишет в своем романе: что она выбрала город очень быстро, потому что искала любой маленький городок в Соединенных Штатах, подальше от Майами и от кубинцев, приехавших искать убежище под сенью знаменитой статуи Свободы.

— Я ненавидела Кубу, — скажет Линда Николс, — и все, что с ней было связано. Я приехала в эту страну поверженная и измученная Учтите, что моего отца, полковника армии, расстреляли в Ла-Кабанье[74] по решению военного трибунала, который не доказал ни единого его преступления. Я выехала через Мексику, путь был тяжелый и длинный, как кругосветное путешествие. Я приехала в Сан-Франциско без денег и, что еще хуже, без надежды, в первые месяцы 1962 года. Я сменила имя, стала Глорией Дорантес, объединив имя и фамилию двух мексиканских актрис, которые мне тогда нравились[75]. Когда меня спрашивали, откуда я, я говорила, что мексиканка и что родилась в Монтеррее. Я нашла в атласе маленький, отрезанный от мира городок. Мне хотелось спрятаться, стать другим человеком, я хотела, чтобы девушка из Эль-Кармело исчезла. Я решила переродиться в другую женщину. Удалось ли мне это? Не знаю, самое главное, что мне удалось избавиться от ненависти и очиститься от того, что мне причинило столько боли. Прощение очищает обиженного, не обидчика, как писал Борхес. Так или иначе, вот я здесь, жива и здорова, вспоминаю и разговариваю с вами. У меня нет истории, и я останусь другой навсегда, пока не придет мой час. Я родилась Линдой Сирго в Гаване, а умру Линдои Николс, или Линдой Простившей, в Пахрампе, Невада. Я победила, вам так не кажется?

Они зайдут в небольшое, уютное кафе, декорированное как венское. Обе закажут чай «Эрл Грей». Ни одна из них не положит в чай сахар, и обе улыбнутся и посмотрят друг на друга с симпатией и пониманием.

— С вашей матерью я познакомилась как-то утром и хорошо ее помню. Она очень прилично говорила по-английски, хотя было в нем что-то… не знаю, неизбежный отпечаток Леонардо Сорсано Хоррина[76] и Havana Business. И конечно, ее вызывающий наряд… Одеваться в яркие, психоделические цвета здесь, в Неваде, в те годы, и ходить босиком было, между прочим, дерзко. Она шла в церковь анабаптистов в надежде, что ее там накормят. Я предложила ей помощь и отвела в магазинчик своих подруг. Подруги умерли, а магазинчик до сих пор на месте. Они пекли потрясающий хлеб, тесто замешивали своими руками, и готовили жаркое из цыплят, которое возвращало веру в жизнь. Мы много разговаривали, я имею в виду — мы с вашей матерью, и она открыла мне то, что я и так знала, что она кубинка и еще что она троюродная сестра Элисы Годинес, первой жены Батисты. И еще она мне рассказала, что ее брат утонул, а одна из ее сестер совершила самоубийство каким-то ужасным способом, не помню, каким именно. Но она, однако, не сказала мне, что У нее есть дети. Я вспоминаю, что однажды она назвала вашу семью нехорошим словом, pigsty[77], да точно, именно это слово она употребила, каким бы странным это вам ни показалось, тогда мне тоже это показалось странным. И я сожалею не только потому, что это грубое слово, неподобающее для рассказа о собственной семье, я сожалею, потому что догадываюсь, что это может означать для вас лично. Еще она сказала, что поедет в Долину Смерти. Когда я спросила ее, что можно делать в этой пустыне, она сказала в ответ очень странную вещь, что она едет к друзьям выращивать овец. Два дня спустя она пришла в школу, где я преподавала, и подарила мне маленькую игрушечную гитару с привязанными к колкам разноцветными лентами. Гитара была, правда, симпатичной, и видно было, что она давно возит ее с собой, потому что она была вся грязная. Сзади она написала мое имя и свое. Может, поэтому из моей слабой и скудной памяти не стерлось имя Амалии Годинес. Эта гитарка долгие годы лежала у меня в кабинете. Но потом я переехала, и гитарка исчезла, как ваша мать.

«ТАК БЫЛО ПРИДУМАНО»[78]

Она не станет узнавать, какова была дальнейшая судьба ее матери.

Хотя ей будет очень любопытно, как вышло, _что женщина, которая говорила, что бежит с Кубы в поисках английского джема и косметики Элизабет Арден, стала пасти овец в Долине Смерти.

Но потом она подумает, что, в конце концов, ее мать была женщиной с юмором, улыбнется и перестанет об этом думать.

Она поймет также всю бесполезность подобных поисков. И если речь идет о ее романе, какая нужда в том, чтобы все строго соответствовало действительности?

ИСТОРИЯ МАМИНЫ

Опасный и полный неожиданностей путь пришлось пройти Мамине, чтобы найти прибежище на безымянном пляже. Она шла шестьдесят семь дней и столкнулась со значительно большим количеством неприятностей. Нескончаемые два месяца и одна неделя нечеловеческого напряжения в попытке убежать с одного конца острова, с далекого востока, на другой, чтобы попасть, непонятно зачем, в шумную, небезопасную Гавану.

«Мой крестный путь» — обычно называла его она в те редчайшие моменты, когда вспоминала о том, о чем хотела бы забыть. О том пути, пройденном с болью в сердце, о родных, оставленных позади мертвецах, под знаком кровавых расправ над другими, чужими, но от этого не менее личных и жутких, которые она видела и оплакивала вдоль страшных дорог проклятого острова

Шестьдесят семь дней среди разрухи и кощ-мара расовой войны с худшим из документов: темная кожа и лицо, прекрасное, но лицо негритянки, дочери рабов, скорбное лицо беглянки, дочери мандинги и эмбуйла[79].

Это было в 1912 году. Всего четырнадцать лет назад испанская империя, развалившись, спустила свои флаги, а десять лет назад над башнями Эль-Морро[80] и Ла-Кабаньи взвился, рядом с американским, флаг нового государства (созданный Теурбе Толоном для Нарсисо Лопеса), флаг начинающейся, неуверенно демократической Республики Куба. Четырнадцать лет независимости успели ознаменоваться несколькими забастовками, двумя войнами и двумя интервенциями со стороны США, как будто было недостаточно десяти лет смертей, столкновений, эпидемий, голода и насильственных переселений, выпавших между 1868 и 1878 годами, как будто они всего лишь предваряли другие, с каждым разом все более разрушительные катастрофы, которые уже тогда неумолимо готовились обрушиться на молодую незадачливую республику.

Тогда ее звали не Мамина, ее называли полным настоящим именем Мария де Мегара Кальседония. Ей и ее брату Хуану Хакобо повезло родиться в 1886 и 1887 годах соответственно, в годы относительно счастливые, поскольку испанская корона вынуждена была после кровавой войны, которую ни одна из сторон так до конца и не выиграла, отменить рабство на «всегда верном острове Куба»[81].

Брат и сестра родились в горах Альто-Сонго, где-то между Дос-Амантес и Ла-Майей, в бараке кофейной плантации Эль-Каламон, принадлежавшей тогда уже не столь богатой, но очень известной в тех краях семье Пажери, французской, как явствует из фамилии, вернее, французского происхождения. Сначала Пажери с Мартиники перебрались на Сан-Доминго, а с Сан-Доминго, спасаясь от полчищ Туссена-Лувертюра[82], в горы кубинского востока. Как опять же явствует из фамилии, они приходились близкими родственниками бывшей «императрице французов» Жозефине Богарне, урожденной, как всем известно, Таше де ла Пажери. Поэтому хозяева Эль-Каламона имели замашки одновременно господские и грубоватые, так свойственные бонапартовской знати: то же напыщенное высокомерие с непривычным оттенком неуверенности. Вся их рафинированность и их простота, высокомерие, напыщенность и неуверенность еще сильнее были заметны оттого, что они жили вдали от сердца, которое носит в груди каждый француз и которое зовется Парижем, в стране где самые обыденные, ничтожные происшествия приобретали масштаб событий трагических и апокалиптических. Бонапартовская знать чувствовала себя там больше знатью, и в то же время больше плебсом, больше парвеню, если угодно.

Не очень большой, Эль-Каламон в то время был уже не настоящей кофейной плантацией, а скорее загородной виллой. Он еще давал несколько кинталов[83] кофе, но этого было недостаточно, чтобы содержать семью в достатке, не говоря уже о былом изобилии. Производство кофе снизилось из-за войны. Большинство негров-рабов сбежали на эту войну, столь же длинную и жестокую, сколь неорганизованную и бесполезную.

Неизвестно было, да и не важно, присоединились ли негры к борьбе в приступе патриотизма или из естественного стремления к свободе. Или из любви к приключениям, что тоже было вполне возможно, поскольку вставать ежедневно задолго до восхода солнца, ходить вверх и вниз по горам, собирая кофе, рассыпать его для просушки, нести потом в обжарочные и на мельницы не было, что называется, веселым занятием. Естественно, что черные борцы за независимость нуждались в свободе больше белых и что они чувствовали себя куда лучше на поле боя, с мачете наголо, на ворованных неседланных лошадях, чем в строгих бараках кофейных плантаций или, хуже того, в жестоких бараках плантаций сахарных. Их поле боя не было похоже на аккуратные равнины Ватерлоо или Аустерлица, это были глухо заросшие бурьяном и диким кустарником пустоши, где подхватывали лихорадку, сражались босиком, жили свободно и конечно же спали с женщинами прямо под открытым небом, что делало удовольствие еще острее.

А ведь до того фортуна повернулась к Пажери лицом, когда незадолго до Десятилетней войны один их сиятельный родственник, сын кузины Гортензии[84], прибыл из Баварии, полный воспитанной в нем матерью решимости восстановить во Франции империю, с каковой целью он женился на благородной даме из Гранады по имени Эухения де Монтихо. Пажери, выращивавшие кубинский кофе, осевшие на острове уже несколько поколений назад, воспрянули духом. И уже в начале Десятилетней войны все, даже самые тяжелые на подъем вернулись во Францию, вложили свои капиталы в производство шелка и благодаря удивительным открытиям Илера де Шардонне[85] сумели основать несколько успешных фабрик в Лионе, Марселе и Безансоне.

Таким образом, движимые практически теми же мотивами, что и кубинские негры, большинство Пажери обосновались в роскошных отелях Марселя, Лиона и Парижа. В Эль-Каламоне остались только старшие брат и сестра, Жюльен и Дельфина, бывшие настолько кубинцами, что знали Париж лишь по романам Оноре де Бальзака (который в действительности более Париж, чем сам Париж). А кое-кто даже утверждал с язвительной ухмылочкой, что белая кожа Пажери была не чисто французской, что в их жилах текла кровь не только из Трокадеро, но и из порта Калабар[86]. Они слишком устали и слишком глубоко укоренились на острове, чтобы пускаться в новые авантюры, и были слишком увлечены теориями Руссо и потому в унисон твердили, что все, созданное Творцом, идеально и все портится в руках человека. Родившись на Кубе, они все же были французами (и в этом нет противоречия, как может показаться на первый взгляд) и потому достаточно образованными людьми, детьми Энциклопедии, а также «Курса позитивной философии» в шести томах, последний из которых был опубликован Контом в 1842 году, — отсталыми детьми, это правда, в частности из-за того, что на Кубу все всегда приходило с опозданием, в усеченном и извращенном виде.

И вот, отчасти в силу своего вольнодумства, отчасти в силу крови Калабара, которая, возможно, бежала в их нежных позитивистских благородных венах, Дельфина и Жюльен первыми освободили своих рабов. Только самые любимые, Лосанто и Лидувия, он — мандинга, она — дочь галисийца и эмбуйла, родители Марии де Мегары и Хуана Хакобо, остались в доме на приемлемых условиях вольноотпущенников.

Итак, дети выросли на чудесной, пришедшей в упадок кофейной плантации, еще более чудесной по причине своего упадка. Дельфина и Жюльен обучили их читать и писать по-французски и по-испански, используя вместо учебников «Коринну» мадам де Сталь, «Франсуа-найденыша» Жорж Санд, а также «Чайку» Фернана Кабальеро и «Исторические романсы» герцога де Риваса. Они научили их основам рисования и математики, а также основам философии.

Мария де Мегара с детства проявила замечательный талант к вышиванию, шитью и гастрономии. Хуан Хакобо, в свою очередь, поразил всех (кроме Жюльена де ла Пажери, его наставника), когда в двенадцать лет во время ужина появился с кремонской скрипкой, принадлежавшей когда-то самому старшему из Пажери, и исполнил достаточно искусно и в меру артистично семь из двадцати четырех «Капризов» Паганини.

С этого вечера судьба Хуана Хакобо была определена. И в некотором смысле тогда же была определена судьба всех остальных. Потому что через несколько дней, как раз когда Дон Томас Эстрада Пальма занял президентское кресло (это было к тому же в том же году, когда умер Эмиль Золя), Хуан Хакобо, будучи еще подростком, сбежал в Сантьяго-де-Куба и стал музыкантом небольшого оркестра, обосновавшегося в Эль-Канее[87] и игравшего во время народных гуляний и национальных праздников. Оркестриком руководил чернокожий музыкант Хосе Мария Фигарола, бывший также президентом общества «для цветных», которое называлось «Восточное общество Дагомея» и было чем-то средним между масонской ложей и тайным обществом «Абакуа».

В это же время, словно жизнь задумала продемонстрировать мрачную связь между событиями, умерли брат и сестра Пажери. В действительности они не умерли, потому что глагол «умирать» означает нечто происходящее помимо воли. Брат и сестра Пажери были найдены мертвыми на одной из террас плантации в тот февральский день, когда Дельфине исполнялось шестьдесят девять лет. У нее было несколько пулевых ранений в голову. У него — в сердце-Рядом с Жюльеном лежало старое охотничье ружье, призванное держать на расстоянии окрестных бандитов. Рядом с Дельфиной — сложенный пополам лист рисовой бумаги, на котором было написано с одной стороны по-французски, _с другой — по-испански, что оба они потеряли интерес к земной жизни и желают почить рядом в темной земле Эль-Каламона под столетней сейбой, посаженной их дедом, доном Филиппом Огюстом Таше де ла Пажери.

Кофейная плантация, перешедшая к родственникам в Лионе, Марселе и Париже, была заброшена.

Как всегда на Кубе, упадок очень быстро превратился в разруху.

[74] После революции в этой крепости проводились революционные трибуналы и казни.

[75] Глория Рамос Луна и Ирма Дорантес.

[76] Автор учебников английского, по которым занимались невольно поколений кубинцев.

[77] Свинарник (англ.).

[78] Цитата из эссе «Аполлон, или О литературе» мексиканского писателя Альфонсо Рейеса: «Историк говорит, что так было; писатель — что так было придумано».

[79] Названия африканских народностей: эмбуйла — из внутренних районов Конго, мандинга — из Западной Африки.

[80] Крепость XVII в., защищающая вход в гавань Гаваны.

[81] Так называли Кубу во времена испанской колонизации.

[82] Бывший раб, лидер Гаитянской революции.

[83] Старинная испанская мера веса, равная примерно 46 кг.

[84] Шарль Луи Наполеон Бонапарт, сын Гортензии де Богарне, падчерицы Наполеона I, в 1852 г. провозгласил себя императором Наполеоном III.

[85] Граф Луи Илер Берниго де Шардонне в 1884 г. первым получил искусственный шелк и наладил его промышленное производство в Безансоне.

[86] Город-порт на юге Нигерии, в XVIII в. был важным центром работорговли.

[87] Пригород Сантьяго-де-Куба.