Метеоры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Итак, побродив по горизонту, я снизил полет моего зрения до уровня собственного сада, где Мелина граблями убирала пожухлые листья. Она, должно быть, была в тридцати метрах, а я видел ее так, будто она стояла рядом со мной. Изменение, приближение тут было совсем другого порядка, чем когда я смотрел на пляж. Все, что я видел там, находилось ли оно в двух километрах или двухстах метрах, было равно недостижимо, вне моей сферы, за пределами моей жизни. Тогда как Мелина, вначале бывшая за пределом достижимости, оказалась приближенной биноклем непосредственно в мою сферу. Парадокс ситуации заключался в том, что для меня она была на расстоянии оклика или даже вытянутой руки, а я для нее по-прежнему находился в тридцати метрах. Это отсутствие взаимности отражалось на ее лице, сосредоточенном на предметах, никак со мной не связанных, замкнутых в круге, из коего я был исключен. Благодаря биноклю, сам для нее недосягаемый, я устремил на нее инквизиторский проницающий взор, глаз Бога, и в первый раз взглянул на другого человека этим отчуждающим взглядом с мстительной отрадой.

Но я сразу же отверг эту золотую середину, этот слишком человеческий реванш, идущий от чувств и злопамятства. Божественный глаз, да, но мне всегда казалось, что божественная эманация во всей своей полноте изливается только на невинную природу, и она теряет свою чистоту, сталкиваясь с человеком. Вот почему я перевел свой инструмент сверхпознания на сад, и в особенности на луговую траву. Я не удивился, погрузив мой божественный взгляд в растительный хаос, обнаружив, что там не было обратного света отчуждения, как на лице Мелины, нет, там была только тонкая отчетливость и несравнимое ни с чем сияние. Я сразу же заметил, что луг состоял из очень разных элементов — от сыроватой низинки до песков и холмов, окружающих ее, с них мы, бывало, съезжали на велосипедах к краям возделанных полей, ограничивающих поместье с востока. Я приказал Мелине принести мне травник с цветными гравюрами, принадлежавший отцу Марии-Барбары, моему деду с материнской стороны. С какой бурной радостью я погрузился в густую массу свежей отавы всех возможных сортов. Там были: клевер, белый и фиолетовый, кашка, благовонная душица, горошек, мятлик луговой, желтоватый овес и черноголовник-кровохлебка, к ним примыкали мышиный ячмень с шерстистыми листьями, овсяница, саго, тимофеевка, райграс, дягиль, люпин, дальше, в болотистом углу, — лютики, камыши и осока. И каждое из этих растительных существ с восхитительной четкостью, сюрреалистической тонкостью и точностью отделялось от других, прорисовывая свои стебли, зонтики, завершил, метелки, тычинки и околоцветники. Никогда, да, никогда, ни один самый внимательный ботаник, у которого имелись руки и ноги, чтобы бегать по саду и вертеть в руках растения, не увидит их невооруженным глазом ни в таком качестве, ни в таком количестве.

Работа творения, происходившая в двух моих ранах, брала себе за образец миниатюрные японские сады. «Юмо» возвел луга Кассина из ранга чайных садов — где гуляют беседуя, в ранг дзеновских, где говорят только глазами. Но в Наре мои глаза профана не видели в садах дзен ничего, кроме белой страницы — песочной скатерти с рядами от граблей, двух скал, ствола дерева, похожего на скелет. Но я не понимал тогда, что это белая страница ждет появления некой неведомой мелодии. После ритуальных мук в Берлине, я перестал быть профаном, и пустота заняла место великолепного изобилия.

Я отложил в сторону бинокль со счастливой уверенностью. Сад моего детства, избранный театр наших игр, — конечно, мне там никогда уже не гулять, — но теперь я знаю его интимней, я обладаю им в большей степени с помощью своего взгляда, и я знаю, что отныне это чувство с победительной прогрессией будет только возрастать.

Тогда моя левая рука в первый раз после операции пробилась через гипс.

………………………

Болезнь, страдание, слабость, сужая границы нашего существа, возможно, помогают ему найти прямой доступ к природе. Тяжелобольной прикован к ложу, но не связано ли оно с почвой тысячью тысяч корней и нервных окончаний, о которых здоровый быстроногий человек даже не подозревает? Больной в своей неподвижности живет с несравнимой интенсивностью. Я думаю об Урсе Краусе и его «богатом пространстве». Таком богатом, что человек унижен сложностью скрытых взаимосвязей и не может найти необходимые для движения пустоты. Мое страдание превратило меня в дерево. С некоторых пор я тяну ветви в небо, а корнями ухожу в землю.

………………………

Этим утром суставы страшно трещали, раны болели, мускулы сводит судорога.

Первый раз в этом году округа проснулась под белым покровом инея, а северный ветер порывами сметал листья с деревьев. Казалось, осень превращается в зиму, но я знаю по опыту — и все мое наэлектризованное нежданным сухим холодом тело подтверждает: это фальшивая тревога, мнимый пока приход зимы, осень скоро вернется и еще простоит некоторое время.

………………………

Сейчас, когда вошла Мелина, двигая перед собой столик на колесиках, я задрожал от страха и откинулся назад, и до сих пор в шоке. Вот уже два часа моя левая нога — невидимая, ампутированная, — освободившись от бинтов, простыни, кровати, висела над полом комнаты. Я забавлялся тем, что подталкивал эту часть тела, пухлую, голую и чувствительную все дальше, к стене, к дверям и уже спрашивал себя, ухитрюсь ли я опустить ручку двери большим пальцем?

И вот именно в этот момент вторглась Мелина, со своим столиком, в тяжелых башмаках, чуть не раздавив мою ногу. Нужно приучить ее стучаться и не входить, пока я не втянусь сам в себя.

Интересно, что, пока нога двигалась, левая рука, закованная в гипс, как будто исчезла совсем, а кисть, если бы она еще существовала, была бы под марлей не больше бутона подснежника. Можно ли допустить мысль о некоей зависимости ноги и руки: когда одна увеличивается, другая умаляется, — или же это только переходный период и он пройдет, когда наступит «зрелость»?

………………………

Еще одно новшество: я связал меж собой два источника сверхпознания. Я засек в бинокль колонию грибов под старым дубом, это были ликопердоны, дождевики. В детстве мы забавлялись, раздавливая их, отчего они лопались и выпускали маленькое облачко коричневой пыли. Я долго созерцал в сюрреалистическом «Юмо» толстую, шершавую ножку и круглую шляпку, сероватую и покрытую бугорками, самого большого поселенца этой колонии.

Вот тогда я вдруг почувствовал уверенность в том, что дотронулся до этого гриба. Я не только видел, но, несомненно, провел кончиками пальцев по его выпуклой, чуть теплой, бугристой поверхности, точно так же я ощутил свежесть земли и травинок, отягченных росой, среди которых рос мой ликопердон. Кисть моей левой руки, спонтанно вытянувшись от запястья на одиннадцать метров, присутствовала на свидании моего глаза с этим беловатым грибочком.

Но в это же время левая нога была просто проглочена, всосана обрубком! Испарилась. Можно было подумать, что правая половина моего тела не имела еще достаточно силы, чтобы бросить на завоевание мира левую сторону тела целиком, и что она делала пробу, толкая вперед то руку, то ногу, в ожидании лучших времен.

………………………

Я понял, что в черной ночи моего страдания смутно отождествлял потерянные руку и ногу с моим исчезнувшим братом-двойником. Действительно, когда нас покидает кто-то дорогой — мы будто претерпеваем ампутацию. Уходит кусок нас самих, мы его провожаем и хороним. Жизнь будет идти своим чередом, но мы уже навсегда стали инвалидами, прежними нам не быть.

Но у близнецов особая мистерия, и чудо — исчезнувший брат каким-то образом снова существует в разлученном, но еще живом близнеце. Эта левая сторона тела, которая двигается, действует, пускает фантастические отростки по комнате, саду, а то и в море и в небо, — это Жан, я узнал его, вселившийся в своего брата, Жан-беглец, Жан-кочевник, Жан — заматеревший путник.

И на самом деле в нашем большом путешествии мы имитировали неловким, несовершенным, почти комичным образом — будто непарные — глубокую истину, саму основу двойничества. Мы преследовали друг друга, как жандарм вора, как актеры комического фильма, не понимая, что, пусть и карикатурно, повинуемся последней формуле Бепа:

Рассеченное двойничество = вездесущность.

Потеряв моего брата-близнеца, я должен был бежать из Венеции на остров Джерба, оттуда — в Рейкьявик, потом в Нару, Ванкувер, Монреаль. Я мог бы продолжать свой бег еще далее, потому что моя разлученность приказывала мне быть повсюду. Но это странствие оказалось только пародией на священнодействие, и я должен был в конце концов остановиться под Берлинской стеной — с единственной целью: претерпеть ритуальные муки, необходимые для достижения другой вездесущности. В этом свете необъяснимое исчезновение Жана было не чем иным, как оборотной стороной этой жертвы.

………………………

Ребенок конструирует мир, собирая воедино визуальные, слуховые, тактильные и прочие ощущения. Когда же предмет становится для него узнаваемым по форме, цвету, звуку, вкусу, он отбрасывается во внешнее пространство, о нем можно больше не беспокоиться.

Я занят аналогичным процессом. Пузырь, который я надуваю вокруг себя, становится все больше и больше, вылазки моей левой половины все дальше и дальше, сюрреальные образы, которые мне дарит «Юмо», — все полученные такими путями сведения о мире смешиваются меж собой, и вот моя кровать становится центром чувствительной сферы, с диаметром, растущим день ото дня.

………………………

Серый покров облаков, развернувшись в небесах от края до края, похож на униформу, истрепанную легким бризом, он износился и превратился в прозрачный тонкий слой мрамора, сквозь который струится небесная лазурь. Вскоре мрамор начинает покрываться трещинами, но они образуют правильный узор из прямоугольников, подобный квадратикам в детской игре, промежутки между которыми становятся все больше, все светоносней.

Расширяющаяся душа. Она была привилегией братьев-близнецов, полотном, натянутым между ними, сотканным из мыслей, чувств, ощущений, узорных, как восточный ковер. Тогда как душа «непарного» прячется, сжавшись, в темном уголке, полная постыдных тайн, похожая на скомканный в кармане носовой платок.