Библиотекарь или как украсть президентское кресло: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— О да, — подтвердил министр.

Уже выходя, он сказал: «Я уеду из Таллахасси, — то есть он сообщал, что в следующие города они поедут без него, а он вернётся в Вашингтон и проследит, чтобы всё было в порядке. Уоллес всё ещё пыжился и одновременно с этим велел своему помощнику скупить всё оставшееся время. Слишком поздно, не успеть уже с почтовыми рассылками, слишком поздно, не успеть уже с телефонной агитацией. И по сети отправились гулять тысячи писем с голой Мёрфи. Проходя мимо Скотта, Хоаглэнд тронул его за плечо, наклонился и прошептал: «Вы останетесь в Белом доме».

Глава 27

30 октября, пятница, утро. Энн Линн Мёрфи впервые за многие месяцы проснулась с ощущением абсолютного счастья. К тому же, впервые за много месяцев она проснулась так поздно. Хаджопян ничего не вписал в её расписание на сегодня. Она даже поспорила с ним об этом. Ведь это же очевидно, просто очевидно, что надо как можно больше бывать сейчас на публике, мчаться к финишной ленточке, побывать в каждом городе, пожать каждую руку, бороться за каждый голос.

Но Хаджопян сказал: «Нет. Мы разыграем нашу карту в четверг. Не получится — ты проиграла всё, получится — прекрасно, нам придётся проявить гибкость. Если получится, у тебя телефон будет разрываться».

Но, черт побери, если я так долго спала, значит, телефон не звонил. Что-то здесь не так. Я ведь сделала это… И Хэджи, и опросы, да все сказали ей вчера, что она провела нокдаун в двенадцатом раунде. И всё, что она теперь должна делать — продержаться эти последние дни, и ведь был нокдаун… и пост президента её, но, почему же не звонит телефон?

Она накинула халат и спустилась вниз, сердце билось как птица в клетке, голова кружилось — что-то не так, но что? Хэджи сидел у них на кухне и, как настоящий дзен-буддист, пил чай. Её муж пил кофе. Хэджи казался таким спокойным, что ей вдруг очень захотелось пролить этот самый чай ему на колени и посмотреть, что он будет делать, но одновременно это его спокойствие говорило ей, что всё хорошо и не надо нервничать. Хэджи казался ей волшебником. Она даже побаивалась его, ведь он действовал в областях, неподвластных логике, даже нет, не в неподвластных логике, а там, где мир был таковым, как он его видел. Достаточно было увидеть мир его глазами, и он становился абсолютно логичным. Вот, например, как с этими выборами: держаться позади, принимать, что лидер — Скотт, и вести себя тише воды ниже травы всё время, а потом, за пять дней до выборов, вдруг нанести один мощный удар. И ведь ей пришлось поверить, что не надо постоянно идти вперёд с боем, не надо постоянно лезть из шкуры вон, не надо постоянно стремиться быть лучшей, а ведь именно этим она и занималась почти всю свою жизнь, именно это и принесло ей всё, что она имеет, ей пришлось поверить, что всё это в данном случае не сработает. И ей пришлось заставить себя молча сидеть и наблюдать, как уходит драгоценное время, пришлось заставить себя принять, что она постоянно на втором месте, пришлось заставить себя лицезреть, как Скотт чувствует себя всё увереннее и увереннее. Это была очень опасная тактика, потому что, создавая видимость того, что у него есть власть, он действительно получал её, и деньги в его казну текли рекой.

И чтобы сокрушить его один ударом, она притворилась, что уступает ему по всем статьям. Ей пришлось поверить Хаджопяну, когда он сказал, что Скотт отреагирует так-то и так-то, а вовсе не обратит всё в шутку и не скажет: «Да ты что, подруга? Да я записался добровольцем, выполнил свой долг, и это уже сама армия решила, как со мной быть, да ты сама была в армии, знаешь всю эту кухню». Ответь Скотт так, он бы сохранил своё лидерство в семь позиций и поколебать бы это никто уже не мог.

Один шанс на тысячу. И ждать целых три месяца, чтобы проверить, сработает или нет. А тут ещё сам Хаджопян рассказывал про Мохаммеда Али направо и налево. Противник обо всём знал, он должен был обо всём знать.

Но почему же тогда не звонят телефоны?

— Мы сняли трубки, — сказал муж. — В самом прямом смысле. Все звонки переадресованы в штаб.

— А они… они… — и она поднесла к уху кулак, словно бы спрашивая: «прослушивались?»

Хаджопян кивнул, да, да, вероятнее всего — да. Но вслух он сказал: «Все хотят слышать тебя».

И тут Энн улыбнулась, улыбнулась так, как улыбаются счастливые школьницы. Эту её улыбку видели очень и очень немногие. И Энн, и её муж, и Хэджи знали, что все, абсолютно все, начиная от GМА и заканчивая «В газетах пишут», от Конана до Монтелы и Опры вновь хотят видеть её. Слова Хэджи плохо согласовывались с улыбкой школьницы, и Энн вновь стала серьёзной. Хаджопян дал ей расписание на сегодня, почти целый день ей предстояло провести в вашингтонских студиях, вечером она должна быть в Нью-Йорке, утром там же, вечером в Лос-Анджелесе, это должно было получиться, потому что она летит вместе с солнцем, вот тебе и плюс три часа из пятичасового перелёта, обратно ты летишь в субботу ночью, спишь прямо в самолёте, утром в воскресенье ещё несколько передач в Вашингтоне, потом, снова ночью, летишь в Нью-Йорк. В понедельник — в Луизиану и Флориду, традиционно демократические штаты, а потом домой, в Айдахо, чтобы во вторник появиться на избирательном участке. Айдахо считался консервативным штатом, и на прошлых выборах многие в Айдахо проголосовали за Скотта. В этот раз ожидалось, что Скотт снова получит здесь много голосов, Энн же здесь рассматривали как какое-то недоразумение. Так что агитировать в самом Айдахо было напрасной тратой времени и сил, может быть, стоило проголосовать там и вернуться обратно, чтобы воспользоваться последними минутами для агитации.

Но Энн Линн сказала, что выиграет она или проиграет, она хочет быть дома. «К тому же, у меня хорошее предчувствие».

— А, ну раз хорошее предчувствие, — моментально согласился Хаджопян.

Её муж принёс ей из кухни чашку кофе. Она берегла фигуру и пила кофе без сахара, вместо сахара она пользовалась заменителем и ненавидела его всеми фибрами души. Кажется, он залил кофе одним молоком. «Я буду любить тебя и толстой», — казалось, говорил он. Можно же ну хоть иногда устроить себе маленький праздник и сделать то, что тебе действительно хочется, просто только так можно выжить. Они с мужем переглянулись, она отпила кофе и моментально почувствовала разницу. Энн почувствовала себя грешницей, но счастливой грешницей и улыбнулась мужу. Она знала, как тяжело быть мужем женщины, которая хочет стать президентом. Он играл свою роль так же хорошо, как принц Альберт играл свою, роль принца-консорта: на него давят со всех сторон, а он только вежливо улыбается.

Энн отхлебнула кофе, а Хаджопян пошёл включать этот нелепый, с её точки зрения, музыкальный центр, который он почему-то заставил её купить. Поставил он григорианские песнопения, которые Энн уже тихо ненавидела. Ненавидела она их отчасти потому, что ей самой они не нравились и отчасти потому, что в дело вступал закон, сформулированный Павловым. Мужской хор означал, что Хаджопян хочет сообщить ей о чём-то и очень не хочет, чтобы это «что-то» услышат и прослушивающие дом, а в том, что в доме повсюду установлены микрофоны, он ни минуты не сомневался. Существовали эти микрофоны или нет, она не знала, но её главный помощник был в этом свято уверен. Но почему же римско-католические песнопения? Просто Хаджопян считал, что мужские голоса не только способствуют спасению наших душ, но и настолько точно совпадают с его собственным голосом, что электроника перестаёт различать его.

Он увлёк её как можно ближе к одной из колонок и прошептал: «Они что-то затевают».

— Что именно?

— Не знаю.

— Ну и? Почему ты так в этом уверен?

— Должны, просто обязаны. Или они будут не они.

— Но у нас нет…

Когда Хаджопян впервые предложил Энн заслать в команду Скотта шпионов, она была резко против. Он прибег к цитатам из Сан-Цзы, Лао-Цзы и сравнительно недавней истории израильского народа.

Она возразила, что за все эти годы общественной жизни ни разу не прибегала к помощи шпионов, и ей это ничуть не мешало. В ответ он сказал, что она жила в таком маленьком штате, где что бы кто ни сделал, всё моментально становилось известным всем остальным. Это было правдой. Как только кто-то что-то делал, у неё моментально раздавался звонок и кто-то ей обо всём рассказывал, ну, может быть, не моментально, иногда информация приходила из третьих-четвёртых рук, но, в любом случае, доходила.

— И если ты хочешь быть президентом, пользоваться услугами шпионов тебе придется по-любому.

— Но это же совсем другое дело, — и тут она сама почувствовала всю наивность своих слов. Она показалась себе джентльменом, который никогда не читает писем, адресованных не ему, старомодным и глуповатым.

— Они — твои враги. И… — разговор проходил ещё до конвенции, до крушения самолёта. — И если ты станешь кандидатом, если они вдруг поймут, что ты — серьёзный противник, что ты им враг, они в ту же секунду соблазнят, совратят, купят, любыми путями закинут к нам своего человека.

— Но разве должны мы быть такими же, как они? Мы ведь должны быть лучше.