Всемирный следопыт, 1928 № 11: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сын рыбака, Хельмар провел свое детство в Анденесе, крошечном поселке на крайнем севере Норвегии. Поселок этот прилепился на голом неприютном мысе у подножия маяка Анденес. Когда Хельмар научился ходить, ему была предоставлена полная свобода. Целыми днями бродил он по прибрежным камням… Лишь в очень бурные дни маленького Хельмара привязывали длинной веревкой к забору, чтобы мальчика не смыло приливной водой. Десяти лет Хельмар уходил уже со своими сверстниками в море на несколько миль. Лицо его рано стало краснеть под действием соленого ветра. Скоро пришла пора ходить и на настоящую ловлю на моторном боте отца, а зимою бегать на лыжах за 12 километров в окружную школу.

Мореходная школа в Тромсе была преодолена молодым Нойсом без особого энтузиазма. Подначальное плавание на промысловых судах было Нойсу не по душе. Его смущали в портах рассказы о том, как вольно и широко живут «настоящие» люди: каждый из них сам себе хозяин, господин своего времени и желаний. Такими людьми были, по словам рассказчиков, охотники и контрабандисты. И когда у молодого Хельмара Нойса, по причинам, известным лишь ему и полиции, появилось в биографии пятно, из-за которого полиция захотела лишить его права свободного передвижения, он, недолго думая, в компании двух таких же крепких, пропитанных ветром и жаждой свободы, молодцов отправился на Шпицберген. Нойс сделался охотником. Два ружья, сани и восемь собак составляли его движимость, а недвижимость он создавал себе сам сооружая избушки-зимовья через каждые 40–50 километров. Спустя год Нойс имел одиннадцать таких зимовий. В них складывались запасы продовольствия, патроны, теплые вещи.

Лишь здесь, на толстом снежном покрове, на скользкой поверхности ледяных рек-глетчеров, Нойс по-настоящему оценил ту лыжную тренировку, которую получил мальчуганом, бегая ежедневно за 12 километров в школу. Теперь ему приходилось преодолевать огромные расстояния: налегке он проходил до 80 километров в день. Колоссальная трата энергии, какой требует такая жизнь, восполняется хорошим питанием, так как на своих базах охотники содержат самые питательные продукты. В погребенном под снегом зимовье после тяжелого трудового дня они подкрепляются вяленым мясом, рыбой, овощами; нередко они лакомятся ананасами и персиками, конечно, в консервах. Эту роскошь они могут себе позволить, так как Шпицберген представляет собой неисчерпаемый источник богатств. Основное— это песцы, медведи и олени. У Нойса выдавались годы, когда он отправлял своим контрагентам на материк до 110 песцов, 170 оленей и 8 медведей. Это вполне обеспечивает его и семью, продолжающую жить в Тромсе.

В день отъезда из Тромсе у Нойса родилась дочка, о росте которой в течение семи лет он судил по письмам жены. Через семь лет он поехал домой на побывку. Однако родина ему не понравилась. Узкие, сдавленные стенами домов, улицы, мощеные дороги, электричество и телефоны — все это так стесняло его, что, пробыв некоторое время с семьей, он снова уехал на шпицбергенские просторы. Через несколько месяцев он узнал из письма жены о том, что у него родился сын…

Прошло еще шесть лет. За все это время Нойс ни разу не побывал на родине. Он утверждает, что жизнь на Шпицбергене стала для него вполне нормальной, и его не тянет в город. Нойс считает, что, пробыв на Шпицбергене тринадцать лет, он может позволить себе остаться там еще на двенадцать лет. Лишь когда придет пора выводить на жизненную дорогу сына, он вернется в город.

Жизнь на Шпицбергене полна опасностей. Человека окружает зыбкий коварный снег. В прошлом году с Нойсом был следующий случай. Увлекшись песцовым следом, Нойс перешел границу надежного снега и очутился на крутом склоне горы. Неожиданно снежная корка, лежавшая на льду, поползла под ногами Нойса. Вскоре он очутился в снежной лавине, неудержимо катившейся к фиорду. Нойс стремглав летел вниз, уцепившись за сани и запутавшись в клубке из ремней и собак. Снег, нарастая, давил с огромной силой. Из глотки раздавленных лаек ручьями лилась кровь; Нойс также почувствовал вкус проступившей из горла крови. Грудь его была продавлена… Лавина докатилась до берега. Нойс остался беспомощно лежать в куче снега и обломков, среди трупов собак. На другой день его подобрали товарищи. Не больше полугода давала себя знать кровавая мокрота, сломанные ребра быстро срослись, и все пошло попрежнему.

Такую жизнь Нойс вел бы и по сегодняшний день, если бы капитан Свердруп (известный полярный мореплаватель) не вызвал его для участия в экспедиции, отправлявшейся на поиски Нобиле. Нойс двинулся в путь вместе с охотником Тонбергом. С ними было десять собак. 13 июня они высадились в глубине Валенберг-Бея. Затем они на лыжах пересекли ледяное плато Норд-Остланда. Путь в 60 километров проделали в сутки… Передохнув в Репс-Бее, двинулись по льду к острову Скорсбю. 15 июня они достигли его и соорудили продовольственную базу. 16-го они уже на Кап-Платен, где также оставляют базу. 17-го вернулись на Скорсбю. Передохнув день, прошли на Норд-Кап, где в проливе Беверли-Стрит в миле от берега увидели затертую льдами «Браганцу». Сунулись было к «Бра-ганце», но лед оказался сильно подвижным; итти с собаками было невозможно. Пришлось вызывать дымовыми шашками помощь с «Браганцы».

До 23 июня стоял непроглядный туман. Как только он разошелся, Нойс покинул «Браганцу». Его новыми спутниками были альпини (горные стрелки) Матеода и Альбертини. Решено было итти навстречу Мальмгрену. В тот же день все четверо пришли на Скорсбю. Здесь разбились на две партии: норвежцы пошли на Кап-Вреде, миновали Драгер-Бей, пересекли Кап-Платен; итальянцы же пересекли полуостров Кап-Платен у его основания. 25-го все сошлись на восточном берегу полуострова. Следов группы Мальмгрена не было обнаружено.

Снова разошлись: норвежцы пошли поперек залива Довэ, а итальянцы — вдоль берега. Но, как предсказывали норвежцы, пройти берегом альпини не удалось, и пришлось возвращаться в поисках следа норвежцев, которых они и нагнали 28 июня на. острове Репс. Дальше пошли уже вместе. Альпини — бравые ребята и прекрасные лыжники — убедились, что в незнакомых условиях им трудно работать одним. К востоку от мыса Брун наткнулись на островок, которого не было на карте. Они решили, что впервые его посещают, но неожиданно обнаружили склад провианта и письма командира альпийских стрелков Сора, сообщавшего, что он пробивается дальше по направлению к Нобиле.

30 июня покинули островок и пошли к Ли-Смиту. Однако они не смогли дойти до него: путь преграждал огромный ледник; морем его обойти было невозможно, так как под действием сильного ветра лед делался ненадежным. Пришлось возвращаться ни с чем. У Кап-Вреде нашли письмо возвращавшегося из-за болезни глаз Ворминга, которого и нагнали у Беверли-Бей. 6-го июля их всех подобрала «Браганца».

Ha-днях «Браганца» получила уведомление, что на Кап-Вреде сидит новая группа, нуждающаяся в подкреплении продовольствием, — группа Чухновского. «Браганца» немедленно двинулась к группе, но льды оказались ей не под силу. Снова взялись за Нойса. Впрягшись в нарты с теплыми вещами и продовольствием, он с двумя итальянцами двинулись к мысу Вреде. Однако на их пути встала необычайной ширины полынья (как потом оказалось, — след «Красина»), и им пришлось сделать большой крюк…

Нойс пришел к нам на борт с таким видом, словно совершил небольшую прогулку. Сидя в кают-компании, добродушный, краснощекий гигант с аппетитом уничтожал одно блюдо за другим, после обильной порции спирта он просиял и, потирая багровые руки, удовлетворенно вымолвил: «Gut»…

МЕЖДУ МОРЕМ И ПУСТЫНЕЙ

Рассказ В. Ветова

Широко раскинулась унылая выжженная пустыня Мангишлака. Тысячи квадратных километров, плоских, как стол, гнетут однообразием и наводят тоску на непривычного путника. Куда ни глянь — буроватая глина, серые камни да редкая темная травка, жесткая, колючая и сухая. Знойный ветер, нигде не встречая преград, месяцами, годами носится над безбрежным простором и поет сбою вечную песнь, свистит в камнях, шелестит травой, не зная покоя. Орлы-могильщики, распластав черные могучие крылья, с гортанным клекотом парят между раскаленной пустыней и солнцем…

Гнетущая сушь. Ни капли воды. Мертвая монотонная равнина… и вдруг — обрыв… ласковая улыбка синего бескрайного моря. Конец тоске и унынию бурой степи…

Стосаженной кручей сбрасывается в Каспий пустыня Мангишлака. Чудовищными плоскими грибами нависли друг над другом многоэтажные выветрившиеся пласты серого сланца; кажется, вот-вот они оторвутся и с грохотом обрушатся вниз. А там, внизу, где пенится море, в диком хаосе нагромоздились друг на друга гигантские серые глыбы, острые камни и целые скалы, подточенные ветром, — следы давнишних обвалов.

На узком рубеже, отделяющем безбрежное море от бесконечной пустыни, одиноко высится серая каменная башня, окруженная стеной с узкими бойницами. Ветер безжалостно треплет выцветший красный флаг на верхушке башни и свищет в бойницах. Это — старый маяк, давным-давно выстроенный здесь и превращенный в крепость в те далекие времена, когда царские войска покоряли вольные племена кочевников Мангишлака. Маяк давно уже перестал быть крепостью. Давно обрушилась в пропасть та часть стены, которая обращена к морю. С тех пор не строили новой стены, и старый маяк служит теперь мирной цели, указывая по ночам верный путь судам, плывущим к берегам Азии.

Далеко от маяка до ближайшего поселка. Тоскливо и однообразно тянутся дни для людей, приютившихся на этом рубеже моря и пустыни..

Пожилой смотритель маяка, маленький худенький человек, сидел за столом в опрятной и просторной комнате с чисто выбеленными стенами. Большой стол, покрытый клеенкой, полдюжина венских стульев, старый покосившийся шкап, две-три фотографии на стенах в рамках из пестрых ракушек, барометр и ламповый радиоприемник, давно безмолвствующий из-за истощившейся батареи, — вот убранство комнаты, в которой смотритель уже многие годы проводит время, склонясь над вахтенным журналом маяка. В этот день так же, как и накануне, как и много лет назад, маленький человек с очками на носу, сгорбившись над столом, записывал привычные осточертелые отрывочные фразы:

Смотритель записывал то, что происходило вчера. Завтра он будет писать о том, что было сегодня… А что было? Да все то же, беспросветное, серое, будничное…

Смотритель на минуту оторвался от писания. Зевнул, потянулся и глянул в окно.

Еще четверть часа назад горизонт над Каспием был чист и безоблачен. Но теперь в очках смотрителя отразилось темное облачко, белое у краев. С каждой минутой облако росло, чернело, быстро выползая из-за нахмуренного моря. Смотритель перевел ленивый взгляд на барометр, который еще накануне начал резко падать.

— Шторм… — чуть слышно прошептали его губы.

Об этом он запишет завтра, а сегодня надо кончить то, что было вчера, и, еще раз зевнув, смотритель неспеша принялся за журнал.

Он успел уже написать, что «за истекшие сутки особых случаев не было» и что «за 9 часов 55 минут горения израсходовано 9,950 кило керосина».

Теперь обгрызанная ручка пера лениво переехала к нижнему краю страницы, и ржавое треснутое перо, брызгая во все стороны чернилами, медленно зацарапало.

Внезапно сильный порыв ветра налетел на маяк, бешено завыл в железных поручнях балкона на башне и потряс стекла в окне, возле которого сидел смотритель. Мелкие камешки, подхваченные с края обрыва, поднялись на воздух и дробью ударили по стеклу. Начался один из тех свирепых штормов, которые так внезапны и обычны на Каспии. Первые редкие и крупные капли дождя с шумом упали на подоконник и тотчас же испарились в сухом накалившемся воздухе. Внезапно почерневшее море заволоклось молочной пеленой дождя, и где-то внизу далекими пушечными раскатами забил прибой о круглые серые скалы. Разом обрушился на маяк косой, почти горизонтальный, проливной дождь, мигом скрывший от глаз смотрителя море. В комнате стало темно. Смотритель нахмурился и поспешно докончил: