Всемирный следопыт, 1928 № 11: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мы захватили с собой небольшой запас продовольствия в виде шоколада и пеммикана; оружия у нас не было. Мальмгрен надеялся, что в течение семнадцати, самое большее двадцати дней нам удастся дойти до Норд-Капа (шпицбергенского). Там он рассчитывал найти охотников или промышленные суда, которые помогли бы нам добраться до жилых мест; тогда, казалось ему, помощь Нобиле будет обеспечена.

Мы медленно шли ледяными полями, так как у нас не было лыж, снег был глубок, путь преграждали полыньи. Мальмгрен с самого начала с трудом передвигался; у него разболелась рука, сломанная при падении дирижабля. Я кое-что понимаю в хирургии. Я сам делал ему перевязку, но он жаловался на сильную боль и говорил, что я неправильно наложил перевязку… Но этого не может быть… Временами Мальмгрен так слабел, что еле шел; однако, он должен был нести свой мешок наравне с нами. Он причинял нам с Мариано много хлопот.

Так прошло почти две недели. Однажды, провалившись в воду, Мальмгрен промочил себе ноги. На отдыхе он их отморозил. Силы покидали его. Вскоре стало ясно, что итти он не может… Мальмгрен сказал нам: «Идите дальше одни. Я не могу быть для вас обузой. Оставьте меня здесь, возьмите мой запас продовольствия и мое теплое платье. Нужно, чтобы вы добрались до земли во что бы то ни стало и вызвали помощь к группе Нобиле…»

Два дня мы оставались около Мальмгрена… Однако нам нужно было итти. Мы не могли оставаться около человека, обреченного на смерть, и тем самым лишить последней надежды на спасение шесть человек, вручивших нам свою судьбу. Умирающему не нужно платье. Продукты также ему не нужны. А нам необходимы были силы. Нам нужно было далеко итти, чтобы достичь земли. Мы не могли не послушаться Мальмгрена, который был руководителем нашей группы, и раз он сам отдал нам платье и пищу, мы их взяли…

Мальмгрен попросил нас, перед тем как мы уйдем, вырубить во льду могилу, в которой он мог бы умереть, защищенный от холодного ветра. У нас был небольшой топорик, и мы выполнили его просьбу.

Мальмгрен велел нам уходить… Двинувшись в путь, мы вскоре убедились, что поступили правильно. Дорога была перерезана такими высокими торосами, что Мальмгрен все равно не смог бы их преодолеть. Мы с трудом продвигались. В течение суток нам удалось пройти всего несколько сот метров. На привале с вершины тороса мы увидели Мальмгрена. Он поднялся из своей ледяной могилы и смотрел нам вслед. Мы думали, что он нас позовет или сделает знак вернуться… Однако он нас не позвал, и мы пошли дальше. Уходя, мы видели, как он опустился на лед. Дальнейшее скрыли от нас вершины торосов…

Так шли мы еще две недели. У нас иссякло продовольствие. В довершение всего мы попали на торос, оторвавшийся от ледяного поля; широкая полынья преграждала нам путь. Вернуться мы также не могли… Десять дней провели мы на этом торосе. Каждую минуту мы ожидали, что он будет раздавлен соседними льдинами или перевернут волной. Мариано слабел у меня на глазах…

Пять раз мы видели над собой самолеты и понимали, что это ищут нас, нашу экспедицию. Один самолет прошел у нас над головой, но наши призывы и сигналы одеждой остались незамеченными. Наконец мы поняли, что летчики не в состоянии увидеть двух человек, затерянных в бесконечных торосах… Сутки назад мы в шестой раз услышали звуки мотора. Большая машина летела по направлению к нам с юго-востока. Мы снова махали самодельным флагом, пытаясь привлечь к себе внимание. На этот раз, к неописуемой нашей радости, нас заметили, несмотря на то, что густой туман начинал затягивать льды. Нам сделали знак рукой, и мы ждали, что вот-вот у крыла раскроется зонт парашюта, и долгожданная пища опустится к нам на лед. Однако пищи нам не бросили. Самолет ушел по направлению к земле. Мы по пальцам считали часы, которые нужны были самолету, чтобы дойти до Кингсбея и вернуться к нам с продовольствием. По нашим расчетам, на это требовалось не более восьми часов.

Прошло, однако, уже двадцать четыре часа, а самолета все не было. Тогда мы решили, что летчик, заметивший нас, не добрался до Кингсбея, и вместе с ним погибла последняя надежда на наше спасение… Мариано бессильно лежал на льду. Он умирал. Через сутки после того, как ушел последний самолет, Мариано сказал мне: «Цаппи, тебе нужно дожить до людей, а я сегодня умру. Я прошу тебя съесть мое тело, чтобы поддержать свои силы…» Он еле шевелил губами от слабости.

Внезапно до нас долетел звук, непохожий на шум ожидавшегося нами самолета: это были пароходные гудки. Мариано последним усилием приподнял голову и тихо сказал мне: «Цаппи, мне слышатся уже звуки, которых не может быть в ледяной пустыне… гудок парохода. Но я прекрасно знаю, что это предсмертный бред…» Однако я также слышал гудок парохода. Это казалось невероятным… Но вскоре мертвую тишину прорезал вой сирены. Я поднялся на ноги и, взглянув на горизонт, увидал дым вашего корабля. Я наклонился к Мариано, чтобы сообщить ему эту радостную весть. Лицо его было мокро от слез. Он приподнял голову и мутнеющими глазами следил за столбом дыма. Это шли вы…

Я люблю вас. Я очень люблю русских. Пошлите телеграмму русскому народу, что я его очень люблю…

Туман становился все гуще. Миновав промежуток чистой воды, мы снова вошли в сплошной лед. Огромными барьерами вставали нагромождения льдин по обоим бортам. Отвоевывая, миля за милей, пространство у льдов, «Красин» продвигался по направлению к той точке, где, по последнему сообщению «Читта-ди-Милано», должна была находиться группа Вильери. На траверсе справа появились серые скалы острова Брок. За ним виднелась такая же серая масса острова Фойн.

Радио итальянцев гласило, что капитан Сора и его спутник Ван-Донген застряли с собаками на острове Фойн. Они попали сюда в стремлении пробраться к группе Вильери и оказались отрезанными, так как лед быстро двинулся в сторону открытого моря, и они были окружены водой.

Вскоре в бинокль можно было различить две человеческих фигуры, стоявшие на скалистом обрыве и отчаянно сигнализировавшие флагами. Однако для того, чтобы добраться до них, пришлось бы потратить несколько драгоценных часов. Судя по всему, начиналась сильная подвижка льдов, и нам следовало торопиться, иначе мы рисковали вместо группы Вильери найти жалкие остатки разбитой льдины.

Было решено, не подходя к острову Фойн, гудками и сиреной оповестить Сора, что мы его видим, и подобрать его на обратном пути, после спасения группы Вильери. Как бы ни было тяжело положение Сора, он, во всяком случае, находится на твердой земле, в то время как почва под ногами группы Вильери — более чем зыбкая…

«Красин», надрываясь, кричал, обнадеживая двух застрявших на острове людей: «Ждите, не теряйте надежды! Мы за вами придем…» Заунывно вторя гудку, словно перекликаясь с голодными собаками Сора, выла сирена. Мне казалось, что сквозь призмы бинокля я вижу окруженных сворой мохнатых собак людей, которые недоуменно глядят вслед уходящему кораблю. И умные псы, оскалив заиндевевшие морды, отчаянным воем провожают удаляющийся от них корабль…

Битва со льдами продолжается. «Красин» изо всех сил наскакивает на упорные льдины, крошит их немилосердно, расшвыривая в разные стороны, словно сказочный богатырь — недругов… Мы медленно подвигаемся вперед.

На верхнем мостике с бесполезным секстантом в руках стоят штурманы в ожидании солнца, без которого невозможно определить координаты нашей точки и точно установить наше положение относительно льдины Вильери. Однако солнце, как нарочно, укрылось густой вуалью тумана.

Волнами переменной плотности перекатывается по ледяному простору туман. Начинает казаться, что далеко впереди обрисовывается волнистый рельеф земли. Вместе с разбегающимися волнами тумана в сознании проносятся волны надежды на спасение Вильери. Когда светлеет горизонт и ярче становятся неровности беспредельных полей, вырастает уверенность в том, что мы скоро найдем группу. Но как только густая волна шапкой-невидимкой закроет торосы, ледяные поля и разводья, надежда улетучивается. В таком молоке не то, что двух людей, затерянных во льдах, но и целого острова не заметишь…

Снова верхний мостик полон людей. Рука устала подниматься с биноклем к глазам на все указания о найденной группе. Наконец в окулярах бинокля явственно вырастают силуэт конусообразной палатки и тонкая мачта радио около нее. «Красин» идет прямо в этом направлении, и палатка с мачтой растут у меня на глазах. Я отчетливо вижу, как между палаткой и мачтой передвигаются люди… Слева и справа от меня товарищи, глядящие в других направлениях, уверенно говорят:

— Ну, теперь уже наверное нашли: вон — палатка, невдалеке от нее — мачта. Я даже вижу, как движутся люди.

Перевожу бинокль в указанном направлении и, вглядевшись, различаю и палатку, и мачту, и людей. Затем направляю бинокль на открытые мною палатку и мачту, но их уже нет… Водя биноклем по прорывам тумана, я вижу десятки и сотни палаток, вырастающих вокруг нас… Безнадежно опускаю бинокль. Мне кажется, что здесь, в этом столпотворении льдов, перечерченных черными линиями разрывов, не будет возможности различить группу, пока мы на нее не наткнемся. Забравшиеся на марс люди спускаются обратно и отчаянно машут рукой. Им также со всех сторон мерещутся палатки и мачты…

Отправляюсь к себе в лазарет, где я уже не числюсь жильцом, так как уступил свою койку итальянцам, которых мы надеемся спасти. Напоследок Анатоликус согревает мне кипятильник, и тихонько, чтобы не разбудить Мариано, мы распиваем чай, или, вернее, настойку на ржавчине цистерн, сдобренную консервированным молоком.

Анатоликус — удивительное существо. Когда ему кажется, что человеку чего-нибудь нехватает, он готов отдать все, не задумываясь над тем, чье это. В беленьком ящике, служившем мне продовольственным складом, я больше не нахожу бисквитов: они ушли на потребу голодному Цаппи. Из скудных запасов моего кофе Цаппи, по какому-то особенному итальянскому способу, требующему полфунта на стакан, приготовляет себе питье. Мой прекрасный купальный халат валяется на полу около койки Цаппи. Оказывается, Анатоликус прикрыл им ноги спящего Цаппи: «чтобы было теплей». Но тому после двух месяцев пребывания на льду и без того достаточно жарка у нас в лазарете, и он движением ноги сбросил халат с койки…

Щукин делает все это так добродушно, полный столь искреннего желания помочь чем может, что у меня нехватает духа выругать его.

Кончив пить чай, я накручиваю на шею шерстяной шарф и отправляюсь на палубу. Проходя мимо Мариано, замечаю, что он открывает глаза. Сухими горячими пальцами дотрагивается он до моей руки и что-то шепчет. Я наклоняюсь к нему, чтобы расслышать его невнятный лепет, но внимательно наблюдавший за нами со своей койки Цаппи быстрыми переборами трескучей, как пулемет, итальянской речи бросает что-то Мариано. Губы Мариано перестают шевелиться, и глаза его, полные невысказанной боли, виновато смотрят на меня…

Что хотел он сказать? Посетовать, что льды отняли у него ногу, по которой ползет пламя гангрены, или же сообщить мне о какой-то другой боли, грызущей его, боли, с которой не справится нож хирурга?..