Нигилэстет: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я вытащил из стенного шкафа две подушки и положил их на мате для упражнений, расстеленном на полу гостиной, так, чтобы они лежали совершенно параллельно на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Я приобрел подушки несколько месяцев назад в роскошном художественном магазине на Мэдисон-авеню. Это было мое последнее сумасбродство, которое обошлось мне намного большее того, что я, даже тогда, имел право потратить. (Сейчас, конечно, для этого заключительного наказания, деньги – едва ли проблема.) Продавец заверил меня тогда, что эти две подушки – именно то, что я искал, ручная вышивка была выполнена в единственном экземпляре высококлассным японским мастером; возможно, сотню лет назад. «Работы, подобной этой, вы не найдете, – сказал он чопорно, оглаживая подушки руками. – Это самая прекрасная пара, которая когда либо продавалась в нашем магазине. Мне не хочется расставаться с ними, но бизнес есть бизнес». Я сказал ему, что ищу что-нибудь вроде подушек, на которые самураи клали свой меч, или даже таких, на которые клали свой нож, перед тем как воткнуть его себе в живот, совершая харакири. Каждая подушка была искусно вышита и имела на лицевой стороне красивый рисунок: на одной – спокойный старик гребет в лодке на тихом озере; на другой – женщина, предположительно жена этого человека, прогуливается по цветущему саду перед своим домом. Подушки были сшиты из прекрасного шелка и украшены золочеными кисточками.

Затем я разбудил Бродски, еще не было семи часов – он, конечно, должен был слышать звон будильника, который я поставил на бюро рядом с его кроватью. Затем, сопровождая свои шаги ритмом японской песни жертвоприношения, звучащей из недавно купленного портативного магнитофона, я поднял его из кровати и понес в гостиную, где подушки уже ждали его. Я был одет в кимоно и сандалии (моя версия церемониальной одежды), и на моем лице было более торжественное и непоколебимое выражение, чем обычно. Накануне вечером я постелил мат для упражнений, а сегодня на него, в дополнение к подушкам, поставил кресло малыша со снаряжением, позволяющим ему сидеть прямо. Все это было сделано до обычной ежедневной утренней рутины: мытья, чистки зубов, перемены подгузников, кормления, и даже до некоторых ритуалов, которые он ухитряется проделывать (просыпаясь, он обычно зевает и потягивается; не расправляет руки и ноги, которых у него нет, но все же потягивается), – однако даже этого я не позволил ему в это утро.

Я уверен, что он знал, благодаря этому самому отличию, что сегодняшнее утро обещает что-то особенное. И это что-то предназначено для него. Но что? Затем я оставил его сидеть перед подушками ровно пять минут, прежде чем поместить на каждую из них по одному предмету. На первой подушке были положены остатки от моего вечернего ужина; ничего из того, что он обычно ест: кусочки сваренного вкрутую яйца и рассыпанные остатки скорлупы. На другой – вчерашняя газета.

Ни один из этих предметов не обладал какой-то особой привлекательностью для него. Ни один не имел существенной ценности ни в себе, ни сам по себе. Прошлый опыт подсказывал мне, что он никогда бы не заметил ни один из них при обычных обстоятельствах. Но нет ничего обычного в этом заключительном наказании… не так ли, малыш? Мы с Бродски оставались там, перед подушками, в течение двух с половиной часов, пока он наконец не сделал выбор. Задыхаясь, в перепачканном подгузнике, дрожащий (я оставил окно открытым), полусонный, он наконец остановил взгляд на подушке с остатками моего вечернего ужина. Услышав тонкий жалобный звук, исходящий от него, я приложил ухо к его рту, чтобы убедиться, что он действительно обозначает свой выбор. Он его сделал. Я слышал бурчание его живота. Не могло быть лучшего доказательства, чем это. Я знал, почему он выбрал остатки яйца и яичную скорлупу вместо газеты. Он хотел есть. Это было так просто. Рефлекс. Психохимический отклик. Я немедленно снял газету с подушки и бросил ее в черный блестящий мусорный мешок, который стоял прислоненным к стене справа от мата для упражнений, зная абсолютно точно, что глаза Бродски следят за каждым моим движением. Затем я поднял его с кресла, отстегнув сначала ремни, и перенес к кухонному столу. После кормления обильной вкусной едой (впервые за несколько дней) я позволил ему рисовать остаток дня.

Теперь, спустя две недели, я торжественно приступаю к заключительному наказанию. Каждое утро, всегда в одно и то же время, всегда одним и тем же способом, словно древний обряд, от которого нельзя отклониться, я повторяю этот ритуал. На каждой подушке я помещаю предмет – каждый предмет точно так же не представляет никакого интереса для Бродски, точно так же несуществен для него. Этот предмет может быть таким незначительным, как спичка, или сломанный кончик карандаша, или старый дырявый носок, или корка от дыни. Иногда предметы дублируют один другой: две бутылочные крышки, например, обе от кока-колы. Суть в том, что Бродски должен выбрать один предмет из двух. Почему и как он выбирает, не имеет значения, точно так же как и продолжительность выбора. Как только он его сделает, я бросаюсь на четвереньки, чтобы убрать предмет, тот, который неудостоился его улыбки, мурлыканья или Жалостливого взгляда, и бросаю в мусорный мешок, ожидающий, словно всепоглощающее жерло. Как только отвергнутый предмет исчезает в мешке, он никогда уже не появляется вновь. Затем, следуя Установленному мной порядку, я даю ему обильный завтрак, и в оставшуюся часть дня ему разрешается рисовать все, что захочется. Теперь, спустя две недели, я уверен, что он понимает не больше, чем раньше: система этой своеобразной суровой кары им не раскрыта. Система постоянна и неизменна, совершается мной, и все же совершенно не поддается расшифровке. Он ничего не знает, кроме того, что должен предпочесть один предмет другому, и это необходимое условие, чтобы получить разрешение рисовать, а не выбранный предмет исчезает. На данный момент этого достаточно. Моя главная цель в течение последних нескольких недель в том и состояла, чтобы научить его этому, и не более того. Он, по-видимому, не имеет представления, к чему это приведет. Как девственница, которую готовят для жертвоприношения. Как прекрасно она выглядит. Как ей приятно ощущать очищающие воды на своем теле. Какая честь получить столько внимания, и все это только для того, чтобы она стала еще прекрасней; волосы надушены, тело умащено маслом, вокруг рабыни. Но даже она подозревает, что случится после того, как она потеряет девственность.

Если он подозревает… так что?

Это даже лучше.

Больше тридцати пяти предметов исчезло из дома. Тот факт, что ни один из них не является необходимым для занятия искусством, не имеет никакой эстетической ценности или необходимости для живописи, не преуменьшает воздействия их исчезновения на Бродски. Он начинает понимать, что его мир сокращается – приходит к концу! Подсознательно он понимает это, но ничем не может помочь. Три дня назад он пристально посмотрел – не специально, а просто задержал свой взгляд – на пустом месте в углу комнаты, где обычно стоял маленький книжный шкаф, и вздрогнул, словно от боли. И по другим признакам видно, что к Бродски быстро приходит понимание. Сегодня утром, например, когда я пришел, чтобы разбудить его, взять из кровати и отнести к подушкам, он не спал. Он лежал измученный, с мутными от бессонницы глазами. Я испытал определенное удовольствие, предположив, о чем он мог думать в течение этих ранних утренних часов. И затем, за завтраком, он не ел со своей обычной жадностью; хотя все же ел. Наконец, когда я усадил его в кресло, то, что он нарисовал, также можно расценить как мою победу, правда, маленькую: пустая комната с несколькими предметами обстановки, ощущение холода, пустоты, опасности. Конечно, ублюдок не загубил ни одного мазка. Несмотря на то что предмет для изображения был, очевидно, выбран под влиянием заключительного наказания, он, кажется, старался еще больше и под конец достиг величайшего мастерства. Это было лучшее его достижение. И все же я доволен: каким бы мелким ни казался мой котлован, позже он приобретет огромные размеры.

Да, я закладываю всего лишь фундамент.

Я нарочно не ограничиваю выбор предметов для подушек только его комнатой. Вернее сказать, я выбираю их поровну: на кухне в маленькой нише, которую мы называем столовой, в своей комнате. Вот почему во всем мире Бродски нет ни одного места, где бы он не мог ощутить опустошения; где он не испытал бы потерю.

Позже, помещая на подушки большой и маленький предмет, я понял систему его отбора. Малыш постоянно и без колебания предпочитал оставлять более крупные предметы. Не надо быть гением, чтобы понять почему. Хотя все предметы были равны (несмотря на то, что многие из них имели эстетическую ценность, я подбирал их так, чтобы они конкурировали друг с другом по красоте; если же они не представляли художественной ценности, я, конечно, старался, чтобы они были равной величины; ничего необходимого для занятий живописью я не выставлял), но чем больше был предмет, тем заметнее было его исчезновение. Бюро, проигрыватель, эстамп размером с постер, даже пепельница, когда она исчезла со своего обычного места, должно быть, оставляла после себя пустоту. Теперь я уже больше не клал на подушки большой и маленький предмет Вместо этого я выставлял большой против большого, маленький против маленького. В мои намерения не входило облегчать его участь. Напротив, как ученый сохраняет в формальдегиде лабораторный образец, так и я хотел сохранить этот процесс, растягивая его как можно дольше, наслаждаясь каждым мгновением, не спеша выпивая по глоточку.

Мне теперь некуда торопиться. У нас уйма времени.

Иногда я помещаю на подушки два маленьких предмета против одного большого. Иногда три. В некоторых случаях даже шесть против одного. Бродски никогда не выбирает больше трех маленьких предметов вместо одного большого. Его максимальный уровень обмена, похоже, только три.

На самом деле большие предметы я не кладу на подушку, а ставлю рядом. Бродски без труда делает свой выбор. Для него нет различия, лежит ли этот предмет на подушке или находится рядом.

От буфета осталось пустое место (буквально). Это первый предмет в квартире, который исчез полностью. Начать с того, что у меня было не так уж много вещей, поскольку я холостяк, но все нее некоторые из них имели для Бродски большую ценность. Например, его блюдце с росписью по мотивам Матисса и чашка с росписью по мотивам Пикассо. Когда ему пришлось выбирать между ними, это был для него печальный день. После этого он был так подавлен, что явно потерял аппетит. Теперь, каждый раз, когда мы садимся завтракать (он на самом деле большее не сидит: кухонный стол исчез, так же как и стулья, и мы оба едим на полу; я держу его на руках, как ребенка), первое, что я предлагаю ему, – это освежающий напиток. Не потому что Бродски так уж сильно любит его, а потому что это дает мне возможность использовать один предмет из кухонных принадлежностей, который я спас от выброса в мусорный мешок. Старую армейскую металлическую кружку. Увы, Бродски не сделал из нее ни глотка.

Поскольку сегодня Бродски отказался использовать свой универсальный держатель, чтобы самостоятельно принимать пищу, я вынужден был запихивать ему еду в горло пальцами. В противном случае он не стал бы есть. Я не хочу, чтобы он умер от голода… во всяком случае, пока. И поскольку у него больше нет фартука, большинство из того, что он ест, жидкое и твердое, остается у него на лице или на шее, вместо того чтобы попадать по назначению – в живот. Когда он наконец готов заниматься живописью, он напоминает нечто среднее между старым армейским полевым поваром, который только что закончил кормить целую армию, и типичным художником, равнодушным к грязи. Одна пикантная подробность: вряд ли можно найти различие между грязью, помоями и жирными пятнами, оставшимися от его еды, и пятнами, кляксами и мазками масляной краски, остающимися после его ежедневных занятий живописью.

Всегда в одно и то же время, в одном и том же месте я кладу перед ним на подушки какой-нибудь предмет.

Сегодня после полудня, закончив рисовать, Бродски погрузился в задумчивость. Вы угадали, так же как и я, о чем он грустно размышлял. О чем еще, если не о том, что принесет ему завтрашнее утро.

Теперь давайте посмотрим. Что я выберу?

Я знаю. Осталась последняя из его репродукций, любимая, «Крик» Мунка. И в пару к ней его кровать, предмет, если и не имеющий эстетической ценности, зато большой, функциональный и необходимый для сна и отдыха в течение от восьми до двенадцати часов, которые он в ней проводит (иногда больше). Она как никакой другой материальный предмет составляет неотъемлемую часть его мира.

Я предоставляю вам самим угадать, что он выбрал для отправки в блестящий черный мусорный мешок.

Итак, сейчас он лежит на полу среди кучи потрепанных одеял и грязных простыней, утратив даже возможность с комфортом уснуть. И очнувшись от сна, который стал нестерпим, он обнаруживает, что его ночной кошмар не закончился, что он продолжается. Все, чего он боялся и что видел во сне, становится явью.

Это заключительное наказание оправдывает самые лучшие мои ожидания. Мне столько предстоит сделать. И конечно, я все это сделаю.

И вот снова, ближе к вечеру, после того как он совершил свой утренний ритуал и закончил очередной сеанс живописи, я стою в дальнем углу комнаты, спиной к нему, не обращая на него внимания, полностью занятый своими мыслями, думая о том, что бы мне такое поместить на подушки завтра, или улыбаюсь, вспоминая его утреннюю реакцию, а он сидит на своем кресле, уставясь в пустое пространство перед собой, и гневно хлопает по телу обрубками рук. А когда я неожиданно поворачиваюсь к нему лицом, хлопанье прекращается, но он продолжает смотреть (прямо на меня), призвавшись спиной к спинке кресла, с видом крайнего потрясения.

На это ушли недели – месяцы! – в конце концов исчезло всё – предметы искусства, статуэтки, даже его собственные работы. Остались только принадлежности для живописи и экипировка, кресло, протезы для рук и холст, над которым он работает: Он трудился над ним последнюю неделю, и даже несмотря на то, что его скорость значительно снизилась, качество работы оставалось прежним. Маленький ублюдок такой же прилежный и непреклонный, как и в начале заключительного наказания. Но сегодня утром, малыш… Сегодня Утром Начинается Заключительная Фаза Заключительного Наказания. На подушке перед собой ты найдешь кое-что, н-е-о-б-х-о-д-и-м-о-е для занятия живописью. И даже если это «кое-что» только начало, не более чем жест, если мои подсчеты верны, это станет началом; конца для тебя.

Не могу дождаться, чтобы увидеть твое лицо сегодня утром.

И какое действие это возымеет на твою живопись.

Итак, давайте посмотрим. Что я выберу?

Предмет, который я выбрал, был наполовину использованным тюбиком краски. На другую подушку я положил тюбик зубной пасты, наиболее подходящий по размеру и форме. Цвет краски, серый Пейн, один из любимых у Бродски. В последний месяц он использовал его почти на каждом холсте, над которым работал. Но несмотря на то, что Бродски очень быстро выбрал краску, его первоначальной реакцией было смущение. Как будто мой дорогуша никогда не думал над тем, что ему придется делать такой выбор… или думал, и, может, слишком много? В самом деле: то обстоятельство, что на одну из подушек был помещен предмет, с помощью которого он должен заниматься искусством, явно вызвало у него страхи беспокойство. Конечно, весь день у него был испорчен. Он не только не получал удовольствия от завтрака – откусывал маленькие кусочки время от времени, но не глотал их, а держал за щекой, – он и не рисовал. Или, вернее, рисовал, но было очевидно, что предмет его усилий не соответствует его высоким стандартам.

Это было особенно интересно, хотя лишь до тех пор, пока он не увлекся своей живописью. Когда он дотянулся держателем до такого же тюбика с краской и начал выдавливать его на холст, в его взгляде появилось выражение простодушного страха. Нет, это было больше похоже на признательность. На благодарность. Он был благодарен. И все время, работая, он не отрывал от меня взгляда, даже повернул свою испачканную дряблую шею на 270 градусов, когда я вышел из его поля зрения. Мое предположение – дорогой малыш опасался, что я отберу у него краску. Но я бы никогда этого не сделал. Это не в моих правилах – уменьшать его мир. Он будет делать это сам. Я только кладу головы под гильотину. Отрубает их Бродски. Да: Бродски свой собственный палач.