Нигилэстет: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Через три дня меня вызвали к специальному инспектору. Я был первым из отдела, кого вызвали. Руфус Бойнз провел два предыдущих дня деловито читая истории болезни, проверяя формы с записями посещения пациентов, отчеты начальников отделов, и наконец провел беседу с каждым из них. Нашего директора, Тома Сандерса, также видели беседующим с ним. Когда я вошел, миссис Нокс уже сидела в кабинете. На меня она даже не взглянула. Отсутствие директора бросалось в глаза.

Специальный инспектор сразу же приступил к делу, сказав, что я, вероятно, знаю, почему меня пригласили. Предыдущие два дня я думал об этом. и пришел к твердому убеждению, что не доставлю им удовольствия признанием своей вины. Посмотрев в замешательстве ему в лицо, я ответил: «Понятия не имею». Краем глаза я видел, как миссис Нокс нервно барабанила пальцами по блокноту, который лежал у нее на коленях. Я-то знал, что было в этом блокноте! Специальный инспектор не отрывал от меня взгляда. Он напустил на себя преувеличенную торжественность. Приняв недоверчивый вид, он ухитрился продержать меня в неведении еще несколько секунд. Он знал эффективность этого метода. В течение этих нескольких секунд мне действительно было не по себе. Должен признаться, я испытывал одновременно восхищение перед ним и злость. Наконец он сказал, что выбрал меня по моей характеристике, которая, как явствует из представления начальника отдела, была самой худшей в Управлении. И это не может не вызывать удивления, когда дело касается человека, проработавшего в системе больше тридцати четырех лет. Я ответил, что ключ к разгадке в слове «представление». Чем другим, как не мнением моей начальницы, которая, как все знают, невзлюбила меня с тех пор, как я начал работать в Гарлеме, можно объяснить то, что я пренебрегал своей работой и демонстрировал безответственное поведение?

– Более пятнадцати лет терпеть антипатию начальника, мистер Хаберман? Почему вы не попросили перевода? Это было бы достаточно простым решением проблемы.

Я пожал плечами. Что я мог ответить ему (или себе)? Эта мысль не раз посещала меня за эти годы, но я никогда ничего не предпринимал. Дела идут не так уж плохо, говорил я себе. А где уверенность в том, что они будут идти лучше в новой ситуации? С новым начальником?

– Как бы там ни было, мы здесь не для того, чтобы обсуждать личные отношения, мистер Хаберман. Мы здесь для того, чтобы обсудить ваше будущее в Управлении. Итак, на основании мнения, которое у меня сложилось, и учитывая свидетельство миссис Нокс, – ее руки теперь спокойно лежали на блокноте, – я вынужден потребовать вашего увольнения.

Я пытался отреагировать на его слова, но не мог. До меня просто не дошел их смысл.

Миссис Нокс же, наоборот, не могла больше сдерживаться:

– Я не собираюсь подставлять свою голову под удар ни ради вас, мистер Хаберман, ни ради кого-либо другого в отделе. Когда я уйду отсюда, я хочу, чтобы это был уход по собственному желанию. А не в результате увольнения.

По тому, как специальный инспектор проигнорировал желчную вспышку миссис Нокс, было очевидно, что он не привык, когда говорит кто-то кроме него.

– Во-первых, поскольку вам осталось всего несколько месяцев до пенсии, – продолжал он смущенно, – я подумал было о том, чтобы попросить вас о добровольном отпуске. Через год все это в Управлении прекратится, и вы смогли бы вернуться и начать все сначала. Или, возможно, мы могли бы придумать какую-нибудь другую должность, которая дала бы вам возможность дождаться пенсии. Но это уже обсуждалось с вашим начальником. Теперь все это невозможно в свете того, что она доложила. Нет, теперь никаких поблажек вам: не будет.

Я был потрясен. Ошеломлен. Застигнут врасплох. Неужели решение принято так быстро? Но даже в состоянии шока на ум мне пришло несколько аргументов. Первый – это мое право на апелляцию. Однако как только эта мысль возникла, я тут нее ее отбросил. Именно это и нужно миссис Нокс. Она бы все отдала, только бы увидеть, как я корчусь. Чтобы извалять меня в грязи. Апелляция или что-нибудь в этом роде предоставит ей прекрасную возможность дать показания против меня перед правлением. Вот этого я никогда ей не позволю. В самом деле, именно на это она, должно быть, рассчитывала.

Да начала собирать компромат на меня. Я ощутил слабый запах тропических зарослей Тома Сандерса, поскольку его кабинет был в непосредственной близости от того, где мы сидели. Где он? Все эти годы грубо льстить ему, расхваливать эти проклятые растения, и теперь, когда он нужен мне больше всего, когда он единственный мой козырь… Вдруг я понял, насколько это бесполезно. Ни он, ни кто-либо еще ничего не смогут сделать. Моя судьба лежит на коленях у миссис Нокс. Вот почему директор предпочел не явиться на эту встречу. Это было бы так же неприятно для него, как и для меня. Отведя взгляд от миссис Нокс, я со свойственным мне самообладанием встал, намереваясь уйти. Но прежде чем покинуть кабинет, я крепко пожал специальному инспектору руку.

Блокнот миссис Нокс все еще лежал у нее на коленях, когда дверь за мной захлопнулась. Она никогда не получит возможности прочитать свое «свидетельство» вслух. Судя по всему, она лопается от злости вместе со своим блокнотом.

Спустя полчаса я в оцепенении сидел в баре, где мог напиваться до позднего вечера. Одна мысль стучала в моем мозгу: «У меня еще есть Бродски!» Не имеет значения, какие чувства я испытывал, не имеет значения, сколько болезненных мыслей крутилось в моей голове, я отгонял их одной фразой: «У меня еще есть Бродски!» Самая страшная мысль, которая снова и снова приходила мне на ум и, кажется, затмила все другие, мысль, которая пронзила меня своим убийственным копьем и раздирала внутренности: если эта работа значила для меня так мало – или же вовсе ничего не значила, как я твердил себе многие годы, как я всегда был убежден, – если я ее так ненавидел и совершенно не ценил, считая, что она унизительна, хуже того, что она погубила мою жизнь, – тогда почему мне так обидно сейчас? Почему я испытываю такую непреодолимую боль теперь, когда я ее потерял? Когда я наконец от нее освободился? У меня не было ответа. Или, если и был, я отказывался смотреть правде в глаза. Я отгонял этот ответ. У меня еще есть Бродски, твердил я себе, У МЕНЯ ЕЩЕ ЕСТЬ БРОДСКИ!

Я не хотел знать ответ. Я не решался узнать ответ. Я не решался отождествить пустоту моей жизни не с работой, которой я занимался в течение многих лет, а с причиной, из-за которой я ею занимался. С реальной причиной. Мое собственное малодушие, подобострастие, бессилие. Все эти клиенты ничего не значили для меня. Все эти формы W712, и истории болезни, и карточки учета времени и инструкции, и ежеутреннее раболепство перед миссис Нокс, и ежедневное обхаживание сослуживцев, и подавление истинных чувств, и необходимость рано вставать по утрам, и опоздания, и покупка газеты для миссис Нокс, и заполнение форм, и отвращение к собственной жизни, и ненависть каждый час, каждую секунду, каждый день ко всему этому… Почему я делал это? Для чего я это делал? Моя жизнь! Жизнь, которой я никогда не жил по-настоящему! Как я мог с ней мириться? Как с ней можно было мириться? Как я мог позволить, чтобы все это длилось тридцать четыре года?! И вот теперь ничего. Ни пенсии. Ни денег. Никакой возможности прожить жизнь заново. Правильно ее прожить. Я сам во всем виноват. Я за все отвеча… У меня еще есть Бродски! У меня еще есть Бродски! У МЕНЯ ЕЩЕ ЕСТЬ БРОДСКИ!

Когда я проснулся на следующее утро, вдобавок к оглушительной головной боли всплыло смутное воспоминание о том, как я свалился на улице и меня доставили домой два полицейских, один черный, другой белый. Я вспомнил, что говорил мне черный полицейский:

– Засни и все забудь, брат. Во всяком случае, работа это всего лишь работа. Тебе повезло. У тебя еще есть жизнь!

Даже вчерашнее прощание с офисом не доставило мне удовлетворения. Не говоря уж о «прощальном ужине», который обычно дает каждый работник, покидающий Управление. Тот по некоторым причинам не состоялся. Ни один из моих сослуживцев не взял на себя труд пройтись с коричневым конвертом по всему офису и собрать деньги, необходимые, чтобы заплатить за гулянку. Конечно, если я и хотел устроить вечеринку, то лишь для того, чтобы не прийти на нее. Это было бы подходящей эпитафией моим пятнадцати годам, проведенным в Гарлеме. Более красноречивой, чем любые прощальные слова, которые я мог бы произнести. Но, как я сказал, даже в этом удовольствии мне было отказано. Отдельные замечания моих б-ы-в-ш-и-х коллег терзали меня почти так же сильно. Не из-за того, что они сказали, а из-за того, что они не сказали… и как они это сказали.

Ричард Гоулд, например, опустив голову и не глядя меня, пробормотал еле слышно: «Зато не будет больше Нокс». Это был его способ приукрасить пугающую ситуацию. Успокоить собственный страх. Я знал, о чем он думает: он будет следующим.

Крысеныш: «Вот так так! Это действительно случилось. Вот это да!» Ответ персонального проповедника. Легко вообразить, где он провел вечер: в церкви.

Том Сандерс, как всегда, отсутствовал. Хотя он оставил мне кактус и короткую записку, в которой желал всего наилучшего. Но где он сам? Он и раньше редко выходил из своего кабинета в рабочее время. Зачем же выходить сейчас? (Кому можно доверить поливку растений?) Не чувствует ли он себя виноватым?

Мать Земля одна выразила что-то похожее на правду: «Вы счастливец, – сказала она. – Я рада за любого, кто может выбраться из этого дерьма, не важно как, и желаю ему успеха. – Помолчав несколько секунд, она сделала заключительное замечание: – Все они мерзавцы!» – и бросила холодный взгляд в направлении стола миссис Нокс. Она никогда не упоминала имен.

Остальные мои сослуживцы не проронили ни. слова. Дело в том, что они вряд ли заметили мой уход. Когда я покидал здание, спускаясь на лифте, меня прошиб холодный пот. В первый раз за все годы в Гарлеме до меня дошло, что из тридтцати-сорока сослуживцев, с которыми я работал в офисе на пятом этаже, я знаю по имени не более восьми.

Ах да, миссис Нокс. Она не подняла головы от новой инструкции, которую читала.

Когда я вернулся домой, на меня навалилась новая волна мрачных предчувствий. Как прожить до того, как я смогу воспользоваться социальным страхованием? Присев за кухонный стол, я тут же принялся обдумывать свое положение. Сначала я перечислил свои расходы: квартплата, еда, прачечная, плата за электричество (за телефон платить не надо; я избавился от расходов на него, так же как и на кабельное телевидение, еще несколько месяцев назад), развлечения, прочее. Если все подсчитать, мои ежемесячные расходы в целом (включая Бродски) составляют шестьсот восемьдесят девять долларов. Надо умножить на двенадцать. Всего получается восемь тысяч двести шестьдесят восемь долларов. Сложив вместе мои средства – банковский счет, текущий счет, неприкосновенный запас, деньги, которые положены мне от Управления (расчет и пенсионные отчисления), – и высчитав семь процентов со всей суммы, я получил всего сто одиннадцать долларов в месяц. Я проклинал себя, что никогда не готовился к такому повороту событий. Конечно, мне нужно было побеспокоиться раньше. Еще неделю назад я мог бы обратиться за займом в какой-нибудь банк, включая Муниципальный кредитный союз. Но сейчас уже поздно. Кроме того, не было никакой возможности снова вернуться к работе. Теперь у меня будет сколько угодно времени, я свободен от любого принуждения и могу всецело посвятить себя Бродски. Ничто не заставит меня обратиться в Центр социального обеспечения. Я не доставлю «им» такого удовольствия. Кроме того, в любом случае мне не положено пособие, – не с теми средствами, которые у меня есть.

Значит, выход один: я должен сократить свои расходы. Для начала, Сесар должен уйти. Это бы очень помогло. Так как он не показывался со времени нашей последней стычки, я только молился, чтобы он вовсе не появлялся; тогда я могу не заплатить ему то, что уже должен. Учитывая его странности, на это вполне можно рассчитывать. Мать также будет настроена враждебно. Сколько ни делай ей подарков, ее расположения не дождешься. Но если бы она продолжала получать чек за работу по уходу на дому, это ее осчастливило бы. Ах, да! Вот идея. Если деньги приходят (а они приходят), я могу разделить их с ней. Почему бы нет? Я один делаю всю работу. Что до Бродски, он тоже должен посодействовать. Во-первых, больше никаких подарков. Никакого чрезмерного и безответственного расходования моего спецфонда. Кроме того, я немедленно сажаю его на голодную диету (он в любом случае ест мало) и ничего не буду покупать ему из одежды, – у него уже все есть. Возможно, в отдельных случаях (если он хорошо будет вести себя во время эксперимента, например) я куплю ему пару новых подгузников. Разумеется, каждый должен научиться ограничивать себя, если мы хотим выжить в это трудное время. Если это испытание, я решил выдержать его стойко. Я никому и ничему не позволю встать у меня на пути. Я ждал слишком долго. Сейчас впервые в жизни я свободен… свободен двадцать четыре часа в сутки, чтобы получать удовольствие от Бродски.

Вот идея! Я всегда могу выставить Бродски на улице с жестяной кружкой для подаяний. Почему бы нет? У него есть видимое преимущество над обычными уродцами.

Продавать его картины? НИКОГДА!!!

… Кто будет их покупать?

«БОГ ДАЛ, БОГ ВЗЯЛ!»