Поля чести: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он едет осторожно среди заснеженных полей, обращает внимание на состояние дорог и изменения пейзажа: вот появились изгороди, холмы, посадки, какие не встречались раньше, дальше пошли леса — словом, краткий курс географии. В Сансе любуется собором святого Этьена: он, надо думать, переписывает табличку у входа, но восторг его так неподделен, что невольно задаешься вопросом, не напоминает ли ему это архитектурное творение своими «величественными пропорциями» оставшуюся дома супругу. Попутно он примечает скобяные лавки, магазины хозяйственных товаров, в некоторые заходит (опыт перенять, как он пишет), ругает модные в Труа крашеные чулки, распределяет города по степени чистоты. На пустынных участках наблюдает перемены освещения, голубые отсветы инея на солнце, ветки в алмазных чехлах. Снег слепит глаза, он нацепляет на стекла очков цветные прозрачные обертки от леденцов — вот потеха: в автомобильное зеркальце на него смотрит клоун. Он жалеет бродягу, чуть живого от голода и холода, подвозит его до ближайшего города и дает немного денег, а вот продрогших цыган ругает последними словами: лошади плетутся еле-еле и ему приходится тащиться со скоростью их повозок.

Он думает о погибших братьях, об Эмиле, лежащем под эвкалиптом, успевшем только раз подержать на руках сынишку, о том, сколько лиха хлебнули они втроем на страшной той войне. Как тут не заехать в Верден. В Лемме, на Священной дороге, он останавливается у кафе, где вспоминают минувшие дни те, кому посчастливилось вернуться невредимыми, и калеки. Все они, паломники по местам своих страданий, в том числе и немцы, узнают друг друга без слов, здороваются кивком головы перед тем, как сесть за стол, и, не отрываясь, глядят на изрубцованный пейзаж, где символический смысл их существования был поднят на такую высоту, что после жизнь утратила вкус. Перед кафе палатка, там продает сувениры полчеловека (разрез продольный). Он бы обошелся без ноги, если бы одновременно не потерял руку с той же стороны и мог бы опираться на костыль. А так жена доставляет его к прилавку утром, и он стоит столбом до тех пор, пока она его не заберет под вечер. Чтоб его уважить, Пьер покупает для сестры несколько благочестивых открыток, отпечатанных во время войны. Одна из них из Коммерси.

Но чаще всего его мысли устремлены к жене, они проглядывают между строк, проскальзывают в вводных оборотах, по мере удаления от дома все больше завладевают дневником и, наконец, прорываются наружу в убогом номере где-то под Бар-ле-Дюком: кодой, уязвимой, как желание ребенка, звучит внизу страницы строка о том, что ему ее не хватает бесконечно, и подчеркнутое несколько раз слово «бесконечно» оказывается вдруг удивительно точным, словно бы бесконечность измеряется этой гигантской женщиной и ее присутствие может заполнить пустоту жизни. Через признание, закравшееся в описание комнаты с выцветшими обоями, фарфорового кувшина в тазу для умывания и графина с водой на столе, мы на мгновение явственно ощущаем, какое огромное желание испытывает Пьер к своей не слишком грациозной жене.

С этой минуты он начинает торопиться. Больше он нигде не задерживается, даже за почерком перестает следить, цветистый стиль прилежного ученика сменяется отрывочными записями, он думает только о цели своего путешествия. Эвкалипт, понятно, не сохранился, неуместный в здешних широтах, он мужественно противостоял стихиям, но однажды зимой замерз и был срублен, однако остался пень, белесый, непохожий на другие, и его узнал автор письма, чрезвычайно удивленный тем, что ответ заставил себя так долго ждать. Он рассказывает Пьеру о последних минутах Эмиля, вооружившись лопатами и кирками, они отправляются на поиски диковинного дерева, и в лесу Коммерси тихо поскрипывает снег у них под ногами.

Земля возле пня глубоко промерзла. Роща оглашается звонким стуком лопат о лед. От их ударов вздрагивают ветки, осыпая спины пришельцев белой пудрой. После долгих бесплодных усилий они понимают, что без оттепели им не справиться. Оттепель когда-то еще настанет, а Пьер ждать не может. И тут его напарника осеняет мысль. Они возвращаются в дом, берут бак для белья, наполняют его снегом, разводят костер из сухих веток, кипятят воду, выливают на мерзлую почву, выжидают немного, затем отчерпывают теплую грязь и с осторожностью палеонтологов добираются наконец до захоронения. Далее Пьер замечает лаконично — а ведь обнаружение тела могло бы сравниться с обретением Грааля, — что опознать останки было трудно, разложившись под действием кислой почвы, влажности и смены температур, они едва напоминали человеческое тело, угадывались обрывки гимнастерки, пряжка, кожа на лице и руках, скованные обледенелой землей, освободиться от которой возможно только одним способом: вылить еще бак кипятка, как льют его с крепостной стены на головы осаждающих, — отчего последние остатки плоти растворяются в горячем месиве, и, когда облачко пара над ямой рассеивается, с этим уже ничего нельзя поделать. Остается только доставать по одной первозданно белые кости, ополаскивать их в баке для пущей чистоты и аккуратно раскладывать на снегу согласно анатомии, но тут — о ужас! — обнаруживается сначала лишняя берцовая кость, затем вторая грудная клетка, а потом два черепа, и тогда наш приятель вспоминает и, смутившись, рассказывает ошеломленному Пьеру, что, вырыв яму, закопал в нее заодно и другого убитого, гнившего неподалеку, а теперь, после того как с костей смыли остатки кожи, покойников уже не распознать. Который их двух Эмиль — неразрешимая задача. От отчаяния Пьер делает нечто совсем уже несуразное: памятуя, что у него с братом был одинаковый размер головы, примеряет на обнаженные покалеченные черепа свою шляпу, но только зря ее пачкает, потом вытирает изнутри и водружает на голову. Он подумывает даже бросить жребий, следуя принципу Симона де Монфора, мол, Бог своего узнает — главное собрать полный скелет. По здравом размышлении он решает, что Эмиль, должно быть, тот, кого они вынули вторым, поскольку хоронили его первым, однако автор письма полагает, что, возможно, столкнул в яму сначала другое, более разложившееся тело, и тогда Пьер, испугавшись, что снова потеряет брата, понимает, что выход у него один: не мудрствуя, забрать все.

Они возвращаются к могиле с ящиками из-под «магдалинок» — в ящиках этих, которые он тайком выносит с фабрики, напарник Пьера разводит кроликов. Нечего и думать о гробах, на провоз которых нужно испрашивать разрешение в каждом департаменте, и если история Эмиля сама по себе подозрительна, то его новоявленный близнец не лезет ни в какие ворота. Они упаковывают кости, перекладывают их соломой, как посуду, чтоб не гремели, грузят в автомобиль, прикрывают одеялом, и с тем Пьер немедля отправляется в обратный путь. Он спешит домой, мчится средь заснеженных полей, сотни раз рискуя оказаться в кювете, опасаясь разоблачений, объезжает города стороной по пустым из-за непогоды второстепенным дорогам, один-одинешенек в мире белого безмолвия, останавливается на обочине перекусить, поспать часок да записать телеграфным стилем, положив дневник на руль, перипетии эксгумации. Вот и все. А больше знает только та, к которой он так неудержимо стремился.

Когда умерла Матильда и открыли склеп, могильщик удивился, увидев кости, пересыпанные рекламками «магдалинок». Но Ивон — а это был он — соображал тогда уже совсем туго, и не составило труда убедить его, что во время войны досок на всех не хватало, вот и хоронили в чем придется.

IV

Осенью сорокового, на Праздник Всех Святых, дед сопровождает на кладбище свою дочь Марту, чей первенец — маленький кораблик, затерявшийся в туманностях иных миров, — покоится под цветочницей, засыпанной белым гравием, с гипсовым крестом, у которого на пересечении перекладин — голова ангелочка, поддерживаемая воробьиными крылышками. Под серым ноябрьским небом они идут по боковой аллее, окаймленной крошечными могилками, и дед спрашивает дочь, кого так горько оплакивает мужчина, похожий на Леона Блюма, вон там, перед серым гранитным надгробьем, а с ним молодой человек в очках, тщетно пытающийся увести его, преодолев притяжение могильной плиты. Марта, знающая всех в Рандоме, говорит, что этим летом умерла большая Алина, державшая магазин фарфора возле церкви, рассказывает про ее нежный голос, мертворожденных детей, необыкновенно высокий рост и золотые зубы и поясняет, что убитый горем мужчина — ее муж, приятный долговязый юноша — их последний, не чаянный уже сын, а догнавшая их торопливыми шажками седенькая, сгорбленная, нахмуренная старушка — самая потрясающая учительница начальной школы на всей Нижней Луаре.

Ровно через год молодой человек стоит у гранитного надгробья один. Дед поражен: двойник Блюма, однако, не задержался, надо же, как ему не терпелось воссоединиться с женой. Через много лет он постарается разгадать тайну их любви, собрав в коробку из-под обуви всевозможные вещественные доказательства: письма, фотографии, карты военных действий и описание поездки в Коммерси — длинную исповедь Пьера, обращенную к жене, с которой он расставался только на время войны, словно бы истинная цель его путешествия в том и состояла, чтобы возобновить трогательную переписку тех грозных лет, признаться ей в том, в чем можно признаться только на бумаге, разбередить чувства разлукой, отойти подальше, чтоб потом с разбегу броситься к ней в объятия. Запершись на чердаке, дед станет выискивать ископаемые свидетельства их привязанности, подолгу крутить в руках фотографию Пьера на фронте в обмотках и костюме цвета небесной синевы, в облегающей и не гнущейся от грязи гимнастерке; он держит за ствол ружье, упирающееся прикладом в землю, стекла очков замусолены, чуть сдвинутая набок каска придает ему заносчивый вид, если только она не съехала от оплеухи. Позади него на воткнутом в стену траншеи колышке висит фляга и сумка с гранатами, и еще, в углублении — маленькая Дева Мария: сразу видно, сестра постаралась. Позируя, он положил трубку на самодельную скамейку. Тоненькая струйка дыма — традиционный сигнал индейцев — не выдаст противнику местонахождение траншеи. Впрочем, там, напротив, тоже курят, и тоже пишут письма родным, и проклинают генеральный штаб, чьи жестокие приказы снова и снова посылают их на страдания. Бруствер чуть выше его головы. Если не высовывать носа, никакой снайпер ему не страшен. Рост у него метр семьдесят, а глаза, как отмечено в военном свидетельстве, также хранящемся в коробке из-под обуви, рыжие. Рыжие? — удивится дед. Это же все равно что смотреть на мир сквозь рыжие очки: у любой жены увидишь тот восхитительный загар, который он искал на острове Леванта.

Пьер улыбается из бездны ужаса, и это лучшая весть, какую он может послать. На обороте обозначено, кому адресована улыбка: «Той, которую я так люблю». Поворачивая фотографию то так, то эдак, дед попытается восстановить связь лицевой стороны с оборотной — страшного места и нежных слов, — будто бы в разделяющей их бумаге спрятана амальгама любви и смерти, проступающая в близости дат на надгробном камне.

Пока же дед смотрит на высокого юношу в темном пальто, склоненного над могилой родителей, подобно гнущимся под ноябрьским ветром кипарисам. Кажется, его так и тянет лечь рядом, занять, как в детстве, уютное местечко между ними, ответить «здесь» на перекличке теней. Среди прочно стоящих крестов его фигура выглядит неуверенной. Словно бы его внезапно оставили силы, поддерживавшие до сих пор. Ему нет еще и двадцати, сирота, без средств, кругом война — есть над чем призадуматься. Кладбище понемногу пустеет, он остается один на один с теми, кто ждет его по ту сторону могилы, он не чувствует неуклюжих дружеских объятий, не слышит ободряющих голосов, по большей части просто повторяющих его имя, поскольку что тут можно сказать? Сзади к нему подходит тетушка, теребит его за рукав снова и снова и добивается-таки своего. Хорошо, он попробует. И вот он идет по центральной аллее вслед за маленькой упрямицей — стоп, остановите здесь.

Коротко об авторе

Жан Руо родился в 1952 году в маленьком провинциальном городке на Нижней Луаре близ Атлантического побережья. Неброские краски этого дождливого края составят в будущем основной колорит его романов, а ранняя смерть отца зазвучит в них повторяющейся трагической нотой. Однако по окончании Нантского университета Руо не спешил становиться профессиональным филологом. Полагая, что внутренняя свобода несовместима с рамками социальных норм, он подрабатывал где придется — то на бензоколонке, то уличным торговцем; в 80-е годы он обосновался в Париже и устроился продавцом газет. Его киоск в XIX округе стал местом литературно-политических дискуссий. Когда в 1990 году никому не известный киоскер опубликовал свой первый роман «Поля чести», это была не проба пера, а произведение, которое критика назвала «самым поразительным открытием десятилетия» и которое принесло ему престижную Гонкуровскую премию.

«Поля чести» открывают лирическое, трагическое и комическое описание семейной истории, продолженной в последующих романах: «О знаменитых людях» (1993), «Мир приблизительно» (1996), «Все для подарков» (1998), «На сцене, как на небесах» (1999).