День дурака: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

1. Иван влюбляется во власть, едва научившись ползать

Иван Долинар появился на свет 1 апреля 1948 года. Родители не хотели, чтобы их сына всю жизнь считали первоапрельской шуткой, поэтому, отправившись в загс небольшого хорватского городка Низограда, заявили, что ребенок родился второго. Угрюмый отец Ивана дал новорожденному первое имя, которое пришло ему в голову, – самое распространенное в этом регионе и, если уж на то пошло, в Европе. Однако, насколько знал Милан, никто в роду не носил имя Иван, и это был еще один плюс, поскольку он не чувствовал особой благодарности к своим родственникам – ни к живущим, ни к умершим.

Милан Долинар не был угрюмым по природе, в этом повинна история. В день его свадьбы, 6 апреля 1941 года, разбомбили Белград. Король, подписав предварительно пакт с Германией, сбежал из страны, прихватив с собой все золото, которое влезло в его личный самолет. По дороге пришлось сбросить часть, чтобы самолет смог набрать достаточную высоту и перелететь через боснийские горы в Грецию, поэтому до сих пор люди ищут в Боснии сокровища. Самые разнообразные армии, местные и чужеземные, наводнили страну.

Отец Ивана вступил в ряды одной из них. Он отличился в боях, продемонстрировав смелость, и получил бы высочайшие награды, если бы не перебегал из одной армии в другую несколько раз и не присоединился бы к победившей стороне слишком поздно. Но Милан был не из тех орденоносцев, кто прятался во время сражений в бункере, зато громче всех орал уже после окончания битвы и всегда имел при себе достаточное количество сливовицы, чтобы поделиться с начальством. Отец Ивана спешил прорваться на линию фронта, забрасывая врагов ручными гранатами с близкого расстояния. Он стрелял из пулемета, дрожа от радости, когда пули прошивали солдат насквозь, распарывая кишки, и кровь струей хлестала на грязную землю в ритме биения сердца.

Однажды, холодным заснеженным днем, громко урчащий зеленый грузовик высадил Милана у дома. Изувеченного. Милан принес отрезанную руку и ногу в мешке из-под картошки, предусмотрительно обложив их льдом, поскольку слышал, что наука уже достигла определенного прогресса и конечности можно пришить на место. Но через несколько недель лед растаял, и рука с ногой сгнили, несмотря на то что Милан поместил их в самый холодный угол подвала. Но он хранил и кости, решив, что в один прекрасный день наука шагнет еще дальше и сможет восстановить конечности. Он читал все медицинские книги, которые попадали к нему в руки, или скорее в руку, и заявлял, что знает о болезнях больше, чем все доктора района, вместе взятые. Когда Милан усаживался под тенью каштана рядом с киоском в центре городка и раскуривал свою трубку (что очень полезно для носовых пазух в условиях влажного климата), то люди останавливались и спрашивали, как лечить суставной ревматизм или варикозное расширение вен. Иногда в качестве платы за совет Милан просил набить и раскурить его трубку. Надо сказать, что Милан предвосхитил теорию о благотворном влиянии красного вина на кровеносные сосуды и память, поэтому каждый день его нос краснел, и он делился со случайными молодыми слушателями воспоминаниями о войне во всех ужасных подробностях. Когда родился Иван, отцовский нос уже сиял, как маяк. А еще через несколько месяцев Милан Долинар умер от белой горячки.

С самого юного возраста Иван хотел отличиться, как будто знал, что родился не совсем нормальным. Он полюбил власть, как только научился ползать. Он орал, требуя молока, даже когда не хотел есть, просто чтобы манипулировать матерью. Ивана кормили грудью почти год, и ему не нужно было коровьего молока, пока он мог зарыться лицом в мягкие груди матери.

Но потом его мать, Бранка Долинар, родила Бруно, которого отец Ивана зачал перед самой смертью – красное вино полезно даже для этого. Ивана оторвали от материнской груди, хотя грудей-то на самом деле было две. Как он ни орал, но получал только коровье молоко. Пустышек после войны не было, так что приходилось сосать свои маленькие пальчики.

Через несколько лет Иван отомстил брату за то, что тот оттеснил его от материнской груди: он без конца мучил Бруно – дергал за нос, за уши, бил по голове. Для него не было ничего мелодичнее криков малыша. Но Иван не был злым, он просто обращался с мальчиком как с музыкальным инструментом, попавшим в его временное владение, органом, с помощью которого Иван учился настраивать клавиши. Но разве музыка – это не красота контроля и упорядоченности? Остаток дня Иван обнимал Бруно, складывал для него бумажные самолетики, угощал конфетами, украденными из местного магазинчика. Но когда Бруно уже готов был взять конфетку, Иван отдергивал руку и дразнил малыша, а сам тем временем лез на темный чердак, подманивая тянущего ручонки Бруно шоколадкой. Как только братишка оказывался на чердаке, Иван запирал его и оставлял плакать в темноте. Иван наслаждался пронзительными криками, которые извлекал из горла малыша, но вскоре открывал дверь, извинялся и обещал взять Бруно с собой на рыбалку.

Они часто ходили на маленькую речушку, протекавшую через Низоград, и усаживались на илистый берег под плакучими ивами. Ивану казалось, что рыба ужасно скользкая и до нее неприятно дотрагиваться, а Бруно, наоборот, нравилось снимать ее с крючка, накалывать на палочку и запекать на костре, который разводил старший брат. Под тенью дерева они были как маленькие индейцы: ели, курили высушенные ивовые листья. Бруно ловил жаб голыми руками и смеялся, оттого что они похожи на лысых толстых старичков.

Когда мать уходила за покупками, она просила Ивана посидеть с братишкой, но он воспринимал ее просьбу слишком буквально и сидел на плачущем малыше. Мать била Ивана за то, что он бил Бруно, а Иван, затаив обиду, бил мальчика снова и снова, а потом давал ему цветные карандаши, которыми Бруно рисовал лягушек и рыбу.

Мать боялась, что Иван, возможно, слегка отсталый, поэтому отдала его в школу на год позже. Иван был одним из самых крупных мальчиков в классе и хотел быть самым сильным. Он душил одноклассников, но это была не тупая драка, а диагностическая проверка: если у противника иола кровь носом, Иван сообщал несчастному, что тот страдает анемией, и предлагал в качестве лечения облизывать ржавые трубы. Иногда, если Ивана особенно беспокоило здоровье кого-то из мальчиков, он тащил его к проржавевшей трубе, идущей вдоль здания школы, и заставлял лизать ее прямо при нем. Если после того, как Иван разжимал хватку, соперник слишком долго задыхался, Иван говорил мальчишке, что у него астма, и рекомендовал подводное плавание для укрепления легких. Иван рано продемонстрировал способности к медицине, и в известной мере его методы диагностики и лечения соответствовали уровню здравоохранения тогдашней Югославии. Иван и сам испытал на себе все «прелести» югославской медицины: во время вспышки гепатита в соседнем районе доктор вонзил ему в правую ягодицу здоровенную иглу, а медсестра зажимала мальчику рот рукой, чтобы он не испугал криками пациентов в приемной. Игла достала до кости, а доктор продолжал давить, вгоняя ее дальше, поэтому задница болела потом еще целый месяц после укола. Иван считал, что делает мальчикам добро. Он предлагал им конфеты (свое лекарство от кашля), подтягивал их по математике, подсказывал правильные ответы на экзаменах.

Ивану хотелось проявить себя в каком-то серьезном деле, и однажды он подложил камни на рельсы и, спрятавшись в колючих кустах, ждал, когда из-за поворота покажется поезд, выбрасывающий облачка пара. Дыхание Ивана участилось, он думал, что состав сойдет с рельсов и все пассажиры, махавшие белыми и красными платочками, погибнут. Иван жалел их, но убирать камни было уже слишком поздно. Но поезд только чуть-чуть тряхнуло. Однако Ивану и этого было достаточно. Он трепетал, гордясь тем, что обладает такой большой властью. После того как железные колеса преодолели препятствие, на рельсах остался белый порошок, похожий на муку.

Иван подкладывал камни побольше, вызывая тряску снова и снова, пока однажды полицейский не поймал парня и не влепил ему затрещину со всей силы. Весь день на нежной щеке мальчика алел отпечаток руки, настолько четкий, что предсказатель мог бы прочесть по нему, сколько жен, детей и денег будет у полицейского и когда тот умрет. Чтобы не заработать еще один такой же отпечаток – от матери, – Иван решил не идти домой. Он залез в оставшееся после войны бомбоубежище, которое располагалось метрах в двадцати от железной дороги. Сверху свисала паутина, а снизу жгла крапива, так что вход не был особенно удобным. А внутри царили кромешная тьма и холод. Когда Иван ощупью пробирался внутрь, то порезал указательный палец кусочком ракушки, застывшим в бетоне. Он вздрогнул, испугавшись змей и скелетов, разбросанных вокруг него в промозглой темноте.

Но через какое-то время страх рассеялся. Иван взял один из черепов, с дыркой на затылке, и унес его домой, завернув в газеты, словно арбуз. Он спрятал череп на чердаке, вообразив, что там поселится привидение. Дух убитого будет приходить к своим останкам, а может, просто вылезать из черепа по ночам, чтобы курить сигары и печально вздыхать.

Вечером, навестив череп, Иван закурил бычок, найденный им в водосточной канаве, и закашлялся. Вздохов привидения слышно не было, так что Иван почувствовал себя настоящим храбрецом. Возможно, никаких духов и нет, есть только души, и эти души улетели далеко-далеко, в ад или рай. Но что случится после воскрешения? Иван наслаждался загадкой, окутывавшей череп.

Иван был настолько уверен в себе, что поспорил с мальчишками из класса, что не побоится лежать на шпалах под проходящим поездом. За пятнадцать минут до прихода состава он сбегал на станцию и проверил вагоны на предмет висящих железяк и, не обнаружив их, почувствовал себя уверенным в успехе.

Но когда поезд показался из-за поворота, Ивану пришло в голову, что к составу могли прицепить еще один вагон и под днищем слишком низко болтается металлический крюк, который раздробит ему голову. Он вскочил и спрыгнул с путей в последнюю секунду. Мальчишки смеялись над ним, и Иван погнался за обидчиками, поскольку ненавидел выглядеть смешным, и от этого был еще более смешон.

2. Иван любит государственный аппарат

Иван обожал власть и потому был готов любить армию, государство и самого президента. В квартале от его дома перед зеленым зданием гарнизона несколько солдат стояли с торжественным видом в карауле. Они разрядили винтовку и дали Ивану посмотреть на улицу сквозь ствол. Улица свернулась внутри, как табак в папиросной бумаге, и поблескивала, маленькая и какая-то промасленная, а прохожие, отражаясь в отполированном до зеркального блеска металле, висели вниз головами, словно крошечные летучие мыши в ледяной пещере. Солдаты нахлобучили на Ивана зеленую пилотку со звездой из желтого металла и красного стекла, которую в Югославии называли «партизанкой» в честь партизан, хотя настоящие партизаны, скорее всего, не стали бы носить эту щеголеватую шапочку а-ля социалистический реализм. Пилотка была велика, и голова Ивана буквально утонула в ней, несмотря на его огромные уши. Затем солдаты повесили ему винтовку на правое плечо. Иван маршировал с такой ненавистью к невидимому врагу, высоко задирая ноги и с силой ударяя ими по булыжникам, что скорее напоминал карикатуру на юного нациста, чем партизана. Деревянный приклад волочился по мостовой. Даже грозный капитан с густыми сталинскими усами улыбнулся. Он усадил Ивана на свое левое колено и по-отечески покачал его вверх-вниз, а потом снял с мальчика пилотку и поправил непослушный чуб. От гордости волосы и вовсе встали дыбом, и Иван вообразил, что капитан в точности такой же, каким был его отец.

Капитан посадил Ивана на свою лошадь. Плохо то, что Иван ужасно боялся лошадей. Однажды, когда мальчику было три года, он шел по узкому переулку, а на него надвигалась пара лошадей с телегой, груженной дровами. Иван попытался вжаться в стену и раствориться в ней, пока огромные чудища проходили мимо – искры вылетали из-под их копыт, пена капала с морды, – а возничий тем временем выкрикивал всякие непристойные слова. Для Ивана лошади были слонами, которые раздавили бы его, как тыкву. И теперь, когда капитан забросил его на теплую спину лошади, Иван задрожал от ужаса так, что солдаты надрывались от хохота. И тут красная, похожая на сосиску какашка выскользнула из залатанных штанишек Ивана и шлепнулась на дорогу, демонстрируя всем присутствующим, что он недавно ел томатный суп с рисом и кровяную колбасу. Над продолговатой красной кучкой поднимался пар – дело было холодным ноябрьским днем, – а вся компания попадала на землю: кто-то на колени, другие – на живот. Они катались по мостовой и умирали со смеху. Но громче всех плакал Иван, и все происходящее, преломляясь сквозь его слезы, превращалось в яркое чувство стыда.

Но Иван после этого случая не разлюбил власть и хотел восславить Югославию. На День республики каждый школьник должен был принести бумажный флажок со звездой, чтобы всем вместе украсить школу. Флажок можно было купить в единственном книжном магазине за алюминиевую монетку в два динара. Иван и его приятель Петр, лучший футболист их класса, тощий паренек с выступающими коленками, котррые, казалось, придавали ему дополнительную устойчивость, хотели переплюнуть всех в любви к родине. Но друзья не смогли ни уговорить матерей дать им денег на несколько флажков, ни украсть пару монеток, не говоря уже о банкнотах с изображениями мускулистых рабочих и большегрудых комбайнерш, таких ярких, что они и сами напоминали бумажные флажки. По дороге на футбольное поле мальчики увидели сотни флажков, свисавших с электрических проводов, натянутых между фонарными столбами. И весь день они кидали мяч, целясь в провода, и когда удавалось попасть, два или три флажка, описывая круги в воздухе, падали на землю.

К вечеру у каждого из друзей было где-то по восемьдесят флажков. Но у Петра, к огорчению Ивана, получилось на несколько флажков больше. Однако небольшое неравенство не смогло пошатнуть их дружбу. Иван проводил Петра до дома, и у дверей они поговорили о том, как же хорошо быть свободным – спасибо товарищу Тито и партии. А потом Петр, которому стало неловко оттого, что Ивану придется идти домой в одиночестве, проводил друга домой, и они смеялись каждый раз, глядя на обесточенные улицы. Мальчики провожали друг друга до двух часов ночи, пока их матери, не имевшие телефонов, не помчались в полицейский участок. Для ребятишек того времени улицы города не представляли никакой опасности, поскольку Югославия была сказочно эффективным полицейским государством, поэтому разгуливать до полуночи считалось нормальным, но стоило чуть задержаться, как некоторые особо нервные родители начинали беспокоиться, куда же запропастилось их чадо, причем они не столько волновались о том, все ли с детьми в порядке, сколько тревожились, уж не сбежали ли их отпрыски из дома.

После порки (ну, парочка дружеских шлепков скорее от радости, что семья вновь воссоединилась, а не настоящее наказание) мальчики не могли дождаться, когда нее принесут флажки учительнице, ожидая похвалы.

Учительница вошла в класс, захлопнув за собой дверь. На ее голове красовалась рыжеватая «химия», напоминавшая цветом и блеском бронзу только что отлитой скульптуры. Ученики встали и поприветствовали ее «Zdravo, drugarice!» («Здравствуйте, товарищ!»), после чего уселись на свои места, и учительница заговорила:

– Сегодня мы должны петь, потому что мы свободны, у нас есть страна, мы можем жить в братстве и единстве, я говорю обо всех южных славянах. Наши отцы и деды проливали кровь в борьбе с фашистами – немцами, итальянцами, австрийцами, венграми, болгарами, румынами и здешними нацистами. – она перешла на крик: – Наши местные фашисты были самыми страшными. Они построили концентрационный лагерь, убивали беременных женщин, сжигали деревни, а теперь живут в Германии, Аргентине и Америке и замышляют стереть нас с лица земли.

Учительница сделала паузу и обвела взглядом притихший класс, скосив глаза к тонкому носу.

– Но некоторые продолжают жить среди нас. Вскоре они начнут подкладывать бомбы, чтобы взрывать младенцев и стариков, как делали бездушные немцы во время войны. Мы должны остановить их, пока не поздно!

Ее голос снова задрожал, и две слезинки скатились по щекам, оставляя темные извилистые следы от туши. Алая помада размазалась, словно свежая кровь, а капли слюны поблескивали, как снежная пыль.

Учительница шепотом напомнила о той крови и любви, которые бьют струей из открытых сердец партизан и товарища Тито во имя всех хороших югославов и особенно детей.