Византийская цивилизация: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Красота окружавшего культурного пространства чувствовалась как зрителями, так и участниками. Превосходство новой церкви над библейскими святилищами, говорил Фотий в середине IX в., «вызвано не превосходством Божьей милости и Святого Духа над Законом Божьим и Писанием, но красотой и великолепием искусства этой церкви». Но о какой красоте, о каком искусстве идет речь? Произведения средневекового искусства, созданные по заказу императоров, «не были простым выражением личных чувств и мыслей художника, а соответствовали практическим требованиям культа» (R. Assunto). Искусство оценивалось исходя из целей его предназначения и эстетических качеств, — насколько они являлись показателем функциональности и соответствовали назначению произведения. В Византии были зафиксированы некие каноны, роль ремесленника или художника состояла в том, чтобы приспособиться к природе объекта. Если это удавалось, говорили о достижении сходства с образцом, но не о создании произведения искусства. Существовало два определения искусства: одно натуралистическое, другое — религиозное. Первое обращается к красоте природы, какой ее видели философы: «В произведениях искусства, — писал Лев Византиец в VI в., — можно видеть, как в результате работы бесформенные предметы, с которыми имеют дело, превращаются в благородные и полезные. Искусство в итоге дает то, чего нет в природе, так флейта, цитра и подобные инструменты издают звуки под воздействием искусства, так золото и другие материалы приобретают пластику животных и даже человеческие формы, механика изобретает астрономические инструменты, часы и другие подобные вещи, и слишком долго перечислять все, что изобретательный ум добавляет к вещам, благодаря искусству красоты и извлечения полезного из природы без каких-либо ограничений и ущемления ее сути». Художник, как пишет святой Василий, и эта формула будет сохранена на протяжении всего Средневековья, «рисует икону по образцу другой, не отрывая взгляда от модели и стараясь передать черты произведения, которое он копирует». Работа ремесленника, которую можно увидеть в манускрипте Иерусалима, или святого Луки, состояла в том, чтобы изобразить Богородицу с Младенцем с натуры. Первоначальное представление о натурализме произведения искусства дополняется Фотием (IX в.): «Нарисованный образ вещи всегда испытывает влияние модели, он, подобно зеркалу, способен уловить видимое… Нужно, чтобы взгляд на него был похожим на объект для принятия и созерцания его. Всякое существо становится божественным и красивым, если оно хочет созерцать Бога и Красоту. Красота должна быть различима внутренним взором, а не глазами». Искусство не только имитация, непосредственная и более или менее идеализированная копия предмета, но средство общения с Высшим Разумом, который воплощен в произведении.

Воспроизводить, чтобы объяснять. Понятие авторства, идет ли речь об иконе, о другом ли произведении византийского искусства, несколько отлично от того, к какому мы привыкли, и это понятно. Сколько византийских текстов, житий святых, стихов, романов, хроник, словарей, комментариев всех сортов «никогда никому не принадлежало, каждый переписчик был еще и редактором, и соавтором… иногда издания пролога или нескольких слов во вступлении было достаточно, чтобы поменять adespoton (анонимный текст) или простой отрывок научного труда» (L. G. Westerink). Византийское искусство не сохранило, в отличие от литературы, корпуса подписанных «классических» произведений, они создавались в основном для нужд православной церкви и оставались анонимными. Интеллектуальные амбиции культурных кружков византийцев были исключительно филологическими, их цель состояла в сохранении правильных текстов, и иллюстрации к книгам воспринимались как иконы без какого-либо эстетического значения и служили для частного почитания: художник назывался только в том случае, если он был еще и писцом (H. Belting). Набожные намерения в итоге были очень далеки от светских представлений, даже если они и были тесно связаны с властью.

Вера

Все византийцы в итоге были верующими (pistoi), и вера у них проявлялась в любые мгновения жизни. Споткнулся ли, почувствовал ли боль, византиец всегда вспоминал Богоматерь: «Богородица, помилуй!» Встречая монаха на улице, испрашивали его благословения. Не говорит ли о глубокой вере тот факт, что множество людей перед смертью уходили в монастырь, а другие, оставаясь светскими людьми, на смертном одре надевали монашескую одежду? Как иначе объяснить рвение, с которым они заботились о больных и нищих? Некоторые западные авторы, впечатленные величием службы в православной церкви и скандалами при дворе, оспаривают моральное единство византийского христианства. Это единство жизни отдельных индивидов и византийского общества, мне кажется, было необходимой частью империи. Обращение в православие новых народов выражало, по моему мнению, отношение византийцев, спокойно принимавших этнические особенности, разные языки в пределах империи, даже ереси. «Позаботимся о наших подданных, — писал император Юстиниан. — Все, что им полезно, наша первая задача — это спасти их души искренней верой православной, культ святой и неразделенной Троицы и почитание всеславной и непорочной Марии, матери Иисуса. Но, как мы уже знаем, многие вверглись в ереси, мы должны дать им лучшие чувства проповедями, которые приведут их к Богу, а нашими эдиктами и законами исправить их выбор и подтолкнуть их к познанию и принятию единственной веры в спасение — христианской».

Рассматриваемые как признаки безумия, вызванного происками демонов, многочисленные проявления инакомыслия в Византии можно разделить на три категории. К рангу «благородных ересей» принадлежат несторианство, монофизитство и монофелитство, которые появились в ранний период. Они расходились с доктриной Константинополя об определении Бога, Христа, Святого Духа и их взаимосвязи, но «их структура, порядок и кредо были по существу идентичны» с официальной церковью (J. Gouillard): две первые ереси были распространены в провинциях империи — Сирии, Египте, они отличались особенностями чувствований и независимостью суждений. Иногда к ним причисляют и иконоборчество. Все иконоборцы были осуждены вселенскими соборами: Несторий в Эфесе (431 г.), Диоскор Александрийский и монофизиты в Халкидоне (451 г.), монофелиты в Константинополе (681 г.), иконоборцы в Никее (787 г.). Православная церковь отвергала и торжественно осуждала и другие проявления отклонения от догмы, например Геронтия, «который на Крите источал яд своей нечистой ереси, объявив себя Помазанником Божьим, для того, чтобы низвергнуть, о ужас, спасительное Воплощение Христа, предадим же анафеме его учение, порочные писания и учеников» (X–XI в.). Так же было осуждено учение, «распространяемое устно Михаилом, дидаскалом и магистром риторов, и Никифором Василаки, дидаскалом посланий, диаконом Большой Святой церкви в Константинополе, принятое митрополитом Диррахия Евстафием и поддержанное произведениями Сотериха, диакона той же церкви, избранным патриархом Великой Антиохии Феопулом, и другие запрещенные предложения, опубликованные тем же Сотерихом, позднее отвергнутые и преданные анафеме самими авторами, которые святой синод, собранный по приказу Мануила Комнина (1081–1118 гг.), великого православного правителя, порфирогенета и автократора римлян, осудил и предал анафеме» (J. Gouillard). Осуждены были и многие другие учения. Эти ереси, более или менее широко распространенные или локализованные в определенных местах, должны были казаться простому населению борьбой специалистов, но народ не мог оставаться безразличным, когда церковь была слишком терпима к равнодушию большинства населения к православной традиции. В империи были известны и еретические секты, представленные в регионах Болгарии, Каппадокии, Фригии, на Крите, которые были некой формой этнических чаяний и отвержения православной унификации. Возможно, реакцией на православную дисциплину, но также по причинам языческих атавистических чувств всякой восточной души стало появление многочисленных сект (павликиане, богомилы, мессалиане и т. п.), которые особое внимание уделяли личному совершенствованию, непосредственным отношениям каждого человека с Богом, личным молитвам и мистическому опыту, пренебрегали значением образования и таинств, тем самым становясь в оппозицию по отношению к церковной иерархии. Внутри монастырей, заключение в которые было наиболее частым наказанием для представителей высших кругов, появлялись течения, угрожавшие монастырскому порядку. Секты быстро распространялись и свидетельствовали о настоящем интеллектуальном противостоянии в стране, но «их раздробленность на уровне посвящения значительно уменьшала их эффективность» (J. Gouillard). Набожность и святость некоторых их последователей впечатляла православных иерархов. Старые «национальные ереси», ошибки теологов, доктрины сект ни разу не поколебали ортодоксальную церковь. Последняя же письменно запрещала сектантские догмы и сжигала еретические произведения. Она убивала, ссылала, наказывала виновных. Но ее самым сильным средством воздействия на православные души было отречение от церкви (aphorismos), изгнание из церковного сообщества, которое следовало за преданием анафеме и проклятиями. Целью анафемы были еретики, и каждый, кто имел с ними отношения — служил у них, получал их благословение, принимал их в качестве гостей, сохранял с ними дружеские отношения. Длительность отречения варьировалась от одного дня до года, для некоторых — до самой смерти. И если еретик умер отринутым церковью, то она не производила над ним никаких служб. Еретик, даже после своего отречения, не был полностью освобожден от канонических обязательств, и священники, диаконы и чтецы, не могли без разрешения собора передать свои обязанности другим. То же самое касалось и культовых зданий: если еретик служил в нем литургию, ни один православный не мог присутствовать на ней и молиться в этом месте до церемонии возвращения еретика в лоно церкви.

Эта одержимость едиными догматами православного мира защищала реальное духовное единство, которое, без сомнения, было отличительной чертой византийской культуры. Несмотря на глубокое уважение своего занятия, знаменитые монахи, например, всегда говорили о том, что монастырская духовность равна христианской духовности в ее целях, спасении и даже в способах. Об этом Феодор Студит написал спафарию Мариану: «Духовная бедность, раскаяние, слезы, нежность и терпимость, мир, соболезнование, взгляд разума, обращенный к Богу, отказ от денег, неприязнь по отношению к миру, умеренность, целомудрие — это по силам каждому. Больше, чем своего супруга, ребенка, родителей, братьев, больше, чем чего-либо, нужно любить Бога, сотворившего нас и умершего за каждого из нас. Эти и другие добродетели делают настоящим христианином. Не верьте, господин, что этот лист ценен только для монаха, то же самое и для светского человека (для него он еще более значим), за исключением безбрачия и бедности: эти два пункта человека, живущего в миру, не подвергают никакому наказанию. Тем не менее и для него, даже в этом, есть время для целомудрия и воздержания… Вот вы меня просили произнести волю Божию. Попросим же всех помолиться о нашем спасении». И Макарий Египетский (IV в.) описывал настоящего христианина с чертами настоящего святого: «Аскеты — их называют монахами — просто христиане, понявшие свое предназначение и решившие использовать средства для того, чтобы его достичь» (I. Hausherr). Из этого следует то постоянное взаимодействие между светским и церковным миром, на которое мы уже столько раз обращали внимание.

Духовное восхождение — это постепенное обращение сердца, которое удаляется от внешних вещей, где бродит разум, чтобы достичь внутренних. Это теория неоплатоников, пересмотренная святым Василием (IV в.) и Псевдо-Дионисием Ареопагитом (V в.), переданная всеми теми, кого называют «отцами мистики» и исихастами в XIV в. Личная молитва афонских монахов — это самое яркое проявление этой доктрины. Обращение сердца к внутренним процессам, к внутреннему «я» предполагает тишину, спокойствие и отсутствие материальных забот: таким образом, монах больше всех может приблизиться к этому. Эта личная борьба каждого против природы необходима, если человек хочет приблизиться к Богу и обрести спасение — цель человеческой жизни. Человек, живущий на земле, в итоге подобен изгнаннику со своей родины, то есть из места, где пребывает Бог. Монах постепенно поднимается над этой землей и приближается к небу: отошедший от мира, он поддерживает существование «между небом и землей», о чем гласит заголовок книги, опубликованной афонским монахом уже в наше время. Имеется ли философское обоснование этой духовной цели? Неизвестно, так как философские системы, вызванные противоречивыми объяснениями различных вещей, — источники разногласий и волнений в душах. Монах, как и светский человек, вместо того чтобы искать объяснения загадок мира и своего пути к спасению, должен наполнять свою душу загадками, так как душа имеет мистическую природу. В основном можно сказать, что византийцы культивировали мистицизм во всех видах, от самых возвышенных до самых инфантильных. Эти тайны были стилем жизни, духовность, которая приводила к святости, была в итоге душевными переживаниями, а не умозаключениями. Другое важное замечание, так как теологи и ученые, помимо того, что они были «напыщенными из-за своих знаний», следовали по пути, который не вел к Богу. Поэтому монахи не доверяли наукам, некоторые из них могли отказаться на некоторое время от спасительного мира под воздействием внешних обстоятельств и заинтересоваться последними открытиями в теологии и истории церкви, но для большинства не существовало ни проблем, ни лакун, так как они знали, что их вера справедлива и что их молчание означает мудрость. Оправдание незнания, говорят, привело к народному аскетизму в конце существования империи и последующей эпохи, философские истоки которого были названы.

Но византийская мистика имела еще один аспект — надежду, первые проявления которой находят, без сомнения, в письмах Иоанна Апамейского, сирийского отшельника конца V в., у которого не просматриваются никакие неоплатонические идеи: «Как воскрешение нашего Бога среди смертных, так должно произойти и наше воскрешение, как исполнение таинства, начало которого заключено в крещении. Иосиф получил источник своей будущей силы в детских сновидениях, но в жизни она проявилась только во время его пленения фараоном. Не будем же огорчаться, если наша слава не придет в этой жизни. Когда человек находит радость в бедности, он достиг совершенства. Когда достигают поведения нового человека, видят, как в его душе отражена красота божественного таинства. Чистота души не столько отказ от телесных инстинктов, сколько разум, лишенный плохих мыслей. Начиная с момента, когда была провозглашена надежда, нет больше ничего, кроме исследования духовным знанием» (I. Hausherr). Иоанн Апамейский, как и его последователи, в противовес Макарию или Григорию Нисскому и мистикам, о которых мы уже говорили, очень четко разделяет блаженство духовное в этом мире и блаженство избранных в мире ином. Аскетизм ученого, который не использует ни одного философского термина: он находится рядом с первоначальными понятиями в гораздо большей степени, чем отцы церкви IV в. Без сомнения, больше, чем они, он ценит окончание жизненного пути, которое для православия есть радость anastasis, воскрешения. В итоге православие в Византии не задерживается на страданиях воскрешения, и смысл могилы Христа в том, что «это место, где засверкала милость воскрешения».

Молитва

Византиец был набожным человеком. Кекавмен, крупный чиновник в отставке, писал в адрес светского человека следующее: «Ты слышал, что я советую тебе работать и испытывать страдания, чтобы обеспечить свое существование, а не участвовать в чрезмерных начинаниях и трудах, которые приведут к утрате твоей души, и ты, пренебрегши Богом, забудешь о псалмопении, обязательном для всех православных, а именно о заутрене и о „четырех часах“, потом о вечерне и повечерии. Это является частью нашей жизни, и именно посредством литургии мы являемся слугами божьими, так как для того, чтобы признать Бога, и неверные, и демоны признают его существование. Нужно, чтобы ты исполнял литургию, но также, если сможешь, твори и полночную молитву, произнося хотя бы один псалом, так как в этот час ты можешь беспрепятственно поговорить с Богом, после молитвы — отдыхай. Говорить с Богом с глазу на глаз не наказание, а только радость. Как я призываю тебя хлопотать по поводу мирских вещей, так и по поводу духовных, таким образом, чтобы и в одном, и в другом случае ты осуществлял мои надежды и стал, одним словом, во всех делах выдающимся человеком, в выполнение всего должного. Не говори: „такой-то не ходит в церковь и процветает при этом“. Ты не знаешь, что он делает втайне. Некоторые тайком творят добро без ведома других и даже дьявола. Но некоторые не делают этого и процветают, несмотря на их озлобленность, и в этом нет ничего удивительного. Евреи и еретики, мусульмане и прочие живут, не зная догматов и не надеясь на Нашего Спасителя Иисуса Христа, истинного Бога, некоторые из них процветают, руководят народами и пользуются добротой Божьей, но мы не должны завидовать их процветанию. Его доброта управляет всем, согласно его собственным суждениям. Будь же милосердным и не впадай в гордыню. Язычник Корнелий, абсолютно не знавший догматов церкви, даже самых незначительных, но мыслью своей творивший благо перед лицом Бога, услышал однажды: „Корнелий, твои молитвы и милосердие поняты Богом“».

Молитвы заполняли жизнь византийцев: земные поклоны, крестные знамения, мольбы, многообразные формулы, нескончаемые процессии, многочисленные обеты перед иконами были предназначены для того, чтобы избежать болезни, опасности, печали. Благословения и молитвы сопровождали закладку первого камня при строительстве дома, вступление в новый дом, сложение печи, рытье колодца, обустройство корабля. Просили защиты у Бога на полях, в садах, у него просили избавления от вредителей и других природных бедствий, об изобилии рыбы в пруду или озере. Молились об изгнании плохих мыслей из дома, об очистке колодцев и водоемов от грязи. Просили, чтобы земля была обработанной, виноградники и поля засеянными, фруктовые сады без змей, жаб и вредителей, которые их опустошают: перечисляли и вспоминали всех животных и заклинали их вернуться в горы или в лес. Молитвы и пожелания предназначались для того, чтобы помочь христианам в их духовных делах против пороков (греховные мысли и блуд), ночных кошмаров и похотливых желаний, демонов. Другие должны были поддерживать их в случаях физических недомоганий — телесных болезней, инфекций, несчастных случаев, лихорадки, кожных болезней или зубной боли. Молитва в этих случаях была такой: «О великий мученик Иисуса святой Антипа, спутник апостолов и гордость понтификов, ты был первым епископом Пергама, светом церкви и защитником веры, ты, смело защищавший и славивший Иисуса Христа перед врагами Бога, тобою, как невинным агнцем, пожертвовали, и ладан был сожжен в быке из огненной бронзы, в глубине которого ты умер, славя Божественного Отца, ты, озаренный Иисусом, сиявшим как солнце в твоей душе, поддерживал мученика и подчинил демона до конца, и за самую большую твою заслугу ты был восславлен Иисусом на земле и особой милостью стал светом в мире, он доверил тебе исцелять зубную боль, облегчая страдания тех, кто молит о твоем заступничестве, выслушай же мою жалкую мольбу и услышь своего недостойного слугу и грешника N, который взывает к тебе этой молитвой: епископ Бога и мученик, святой Антипа, прими смиренную молитву своего недостойного слуги N и выслушай ее сейчас, в момент, когда взывают к тебе, и попроси Господа нашего о прощении грехов моих и быстром излечении от зубной боли, которая мучает меня. Вот чего я хочу добиться заслугами Христа и твоим заступничеством. Аминь» (P. de Meester). Против бессонницы призывали Семь Спящих из Эфеса: семь детей, которые, согласно легенде, чтобы спастись от императора Деция, были укрыты в гроте около Эфеса, заснули там и проснулись только двести лет спустя. Византийские обряды включали в себя также молитвы на зараженную пищу (из-за падения скотины в зерно или муку, например) или нечистую (падаль) или для людей, которые ели испорченную пищу. Другие — на раны, полученные в боях, на вражеские вторжения, за победу византийской армии. Молитвы и пожелания были предназначены для защиты христиан от природных бедствий, землетрясений, например, или бури, и для того, чтобы попросить о хорошей погоде, против засухи. Молитвы и обряды, наконец, сопровождали каждое мгновение жизни: отъезд в путешествие, начало учебы, неповиновение детей, усыновление, раздоры, потерянная и найденная вещь, смерть. Благословляли скот, чтобы защитить его от болезней, и стойла, сети, просили о том, чтобы рыбная ловля была удачной. Благословляли пчел следующей молитвой: «Господь наш, Ты, одним словом создавший все из небытия, Ты, Учитель, храни своих пчел, защити их полеты в место, которое они избрали своим жилищем на протяжении нескольких поколений. Святой Агапий, святой Кондратий, святые Сорок мучеников, и святой Зосима, и все святые, храните своих пчел от всех змей, злых муравьев, саранчи и других насекомых, а также от осиных гнезд, которым они дают большой урожай за сезон, благодаря заступничеству Богородицы, матери Божьей, бестелесных небесных созданий (ангелы), святых и великих бессребреников (Косьма и Дамиан), святых иерархов (понтифики) и нашего святого отца Зосимы». Молились о шелковичных червях, сборе винограда, новом вине, оливках и масле, зерне, когда его сеяли, перед жатвой, о пище соленой, моченой, квашеной. Молитвы, пожелания и обряды были закреплены за определенными днями литургического года для подвижных и неподвижных праздников.

Народные верования

Все молитвы византийцев были предназначены для того, чтобы защититься от злых сил. Их дополнял большой список амулетов: фрагменты креста, кусочки тела или любые другие предметы, сыгравшие свою роль в Распятии, останки святых (кости, волосы и т. д.), предметы, освященные ими, одежда, иконы, масло или даже пыль, специально благословленная святыми; разнообразные амулеты были предназначены для изгнания бесов. Часто случались разногласия. Иоанн, епископ Тивериады в Палестине, после персидского вторжения укрылся в Александрии (VII в.). Он умер, оставив своему наследнику нательный золотой крест, в который был заключен фрагмент Истинного креста. Патриарх Александрии Иоанн пожелал ценную реликвию. Два раза он предлагал выкупить ее у владельца. Последний согласился, но отдал точную копию вместо оригинала. Два ангела явились ему во сне с угрозами, и он расстался со своей реликвией. Часто вокруг шеи носили ампулы из свинца, серебра или золота, сделанные в Иерусалиме и наполненные маслом из ламп, освещавшим Святой крест. Однако довольствовались и менее изысканными амулетами. Один слуга закона нашел столпника Маро в монастыре Ар на северо-востоке Амиды в Армении и попросил его помолиться о том, чтобы его жена могла иметь детей. Маро в этот момент на ногах стриг ногти, которые слишком отросли. Он взял один ноготь, аккуратно завернул его и отдал этому человеку, говоря: «Это не реликвия мученика, не пыль, смешанная с маслом и водой, это трава, которую я даю тебе, следи за тем, чтобы никто не видел и не уничтожил ее. На следующий год ты принесешь мне своего сына, а вместе с ним и это». Согласно наставлениям Маро, человек повесил этот предмет на шею своей жены, она родила и принесла своего сына святому. Икона была самым распространенным амулетом. С ней были связаны разные обычаи. Один офицер по имени Константин был направлен на службу в Лаодикею. Там он женился. Через несколько дней после свадьбы у женщины появился нарыв на левой щеке. Константин всегда носил у себя под мышкой икону со святыми лекарями Косьмой и Дамианом. Эти святые ночью явились женщине и сказали ей: «Почему ты печальна? Почему ты расстраиваешь своего мужа? Мы здесь, с тобой, не беспокойся». На следующую ночь, после второго их появления, болезнь прошла. Икона исцелила ее. Были даже люди, которые зарабатывали на иконах. В деревне Дибудин, в регионе Амасия, находилась нерукотворная икона acheiropoietos, представляющая на полотне образ Христа, который попал из Камулиани в Каппадокию. В середине VI в. деревня была опустошена бандитами, церковь сожжена, часть жителей захвачена в плен. Церковнослужители приехали в Константинополь, чтобы просить Юстиниана восстановить деревню, вновь построить церковь и выкупить пленных. Император дал денег, но ему было внушение отправить священников с иконами по городам империи, чтобы собрать другие деньги. Эта «миссия» иконы длилась шесть лет. Не знают других икон, которые творили бы такие чудеса.

Вера в деяния демонов также была частью религиозного наследия Византии. Главнокомандующий флотом Адриан, рассказывает император Константин Багрянородный в «Жизни Василия», был отправлен из Константинополя с кораблями для освобождения Сиракуз на Сицилии, захваченных арабами (877 г.). Он был остановлен ветром в Монемвасии (Пелопоннес) в порту Иерак. Там находилось место, прозванное Элеос, которое получило свое название от густого леса, покрывавшего его. В этом месте находились злые духи, которых часто вызывали пастухи, чтобы они последили за их баранами, пасшимися там. И пастухи запретили демонам, так как они говорили с ними и радовались несчастью, которое произошло, сообщать, что накануне Сиракузы были взяты и разрушены. Новость эта достигла ушей Адриана. Он призвал пастухов, тщательно опросил их и нашел подтверждение тому, что они ему сказали. Пожелав услышать новость собственными ушами, он встал вместе с пастухами и велел спросить, когда были взяты Сиракузы, и услышал, что город уже захвачен. Впав в тоску и бессилие, он, однако, был убежден, что не нужно верить тому, что говорят демоны, так как они не обладали даром предвидения, «не зная, что это было не предвидение, а воспоминание демонов об уже произошедшем событии, которое, благодаря скорости и точности получения сведений, опережало любые слухи». Так автор оправдывает роль демонов.

В империи также верили в судьбу, колдунов и магию. Один сицилиец, при рождении названный Епифанием, был профессиональным борцом в Константинополе. Противники, завидовавшие ему, околдовали его. Он заболел. Друзья возили его из одного монастыря в другой в надежде, что какой-нибудь святой человек вылечит его, все было безрезультатно. Наконец, они привели его к колдунам. В течение двух лет он был непобедим, но затем он опять заболел, и страдания его стали больше прежних. Друзья Епифания, которых дразнили его соперники, отправили его в Иерусалим, найдя средства для пропитания. Он посетил святые места, потом по дороге на Иордан остановился в монастыре Хозива. Там он встретил монаха Дорофея, который был ставрофилаксом при иерусалимском патриархе Модесте (632–634 гг.). Тот отправил атлета на поиски монаха монастыря, сказав при этом: «Мой сын, если ты меня послушаешь, то я дам тебе несколько советов и твоя душа будет спасена». Епифаний пал ниц перед ним и ответил: «Это именно то, что я ищу, мой отец». По приглашению монаха он стал жить в монастыре. Однажды он попросил у старого аскета излечить его: «То, что ты хочешь получить от меня, — ему ответил аскет, — невозможно, так как ты ходил к колдунам, которые оказали тебе ложную помощь, ты обесчестил свою веру, и Бог прогневался на твое безбожие». Рассказ заканчивается следующим образом: атлет остался в монастыре, но демон так и не покинул его. Процесс над двумя магами, осужденными в XII в. в Константинополе, принес обоим — Склеру Сетху и Сикидиту — популярность, о которой пишет хроник Никита Хониат. Под видом занятий астрологией Склер занимался колдовством. Он прилюдно пытался обольстить молодую девушку, которая вступила в брачный возраст. Она отказала ему. Тогда он отправил ей рыбу, которую она съела. Обезумевшая от любви и охваченная плотскими желаниями, она отдалась Склеру. Разгневанные родители девушки подняли шум вокруг этого дела. Что касается Сикидита, то он, «собрав отряд демонов против тех, кого хотел побороть», ослеплял людей или вводил их в заблуждение. Однажды, когда он находился во дворце и смотрел на море, он увидел входящий в гавань корабль, груженный чашами и блюдами. Сикидит спросил у людей, которые были вместе с ним, сколько ему дадут денег, если он остановит корабль и заставит моряка превратить свой груз в мелкие осколки. Ему обещали ту цену, о которой он просил. Тотчас же моряк взял весло и начал разбивать чаши до тех пор, пока они, под смех присутствующих, не превратились в мелкие осколки. Сикидит, который рассказывал, что своими глазами видел красную змею, огненную стену пламени, поднимавшегося над чашами, наблюдал, пожирая взглядом, действия моряка, и отвел взор, когда все чаши были уничтожены. В другой раз Сикидит был в бане. Между ним и теми, кто в это время мылся вместе с ним, завязался спор, он вышел из бани и дошел до раздевалки. Несколько мгновений спустя все, напуганные, выбежали из бани и рассказывали, что после ухода Сикидита люди, черные как смола, вышли из горячей воды и выгнали их пинками по ягодицам из бани. Императорский суд приговорил Склера Сетха и Сикидита к ослеплению. Первый вернулся к своим преступным наклонностям, второй стал монахом и много лет спустя написал труд о божественных таинствах.

Народные верования были тесно связаны с пророчествами. В этом большую роль играли числа. Четные числа считались мужскими, нечетные — женскими, например, считалось, что беременная женщина не должна сомневаться в преждевременном рождении ребенка из-за внезапного испуга в те месяцы, которые, как шестой, делятся на две нечетные половины. Текст XIV в. гласит, что тот, кто хочет узнать пол своего будущего ребенка, должен сделать следующее: прибавить к значению букв имен родителей число месяца зачатия и разделить полученный результат на три: если в остатке единица, то будет мальчик, если двойка — девочка. Ничего не говорится о случаях, когда нет остатка. На самом простом уровне этой ежедневной жажды божественного можно назвать для умеющих читать веру в то, что можно найти ответ на вопрос, прочитав отрывок книги, взятый наугад, или выбрав число от единицы до 38 и обратившись к соответствующему отрывку из Библии. Те, кто не умел читать, использовали зеркало, воду, вино или масло или кидали три камня в чашу или миску, взывая к помощи демонов.

Итак, заметно, что религиозные чувства населения империи были в большей степени устремлениями сердца, а не приверженностью разума к догматам. Стремление к священному, великолепному, с равным расстоянием между мечтой и реальностью оправдывает самые детские представления, те, которые позволяют, возможно, приблизиться к народной культуре.

Чтобы оценить уровень византийской культуры, нужно, я полагаю, обратиться к общественному слою, который ею пользовался. Количество людей, читавших эти книги, изучавших науки, дошедшие с античных времен, было невелико. Магистр Никита в X в., изгнанный на восточный берег Черного моря, получил от своего друга, митрополита Никеи Александра, сочинения Демосфена и Плутарха; его литературные вкусы позволяли ссылаться на античных героев в своей переписке со знатными людьми империи. Культура была ограничена несколькими людьми, близкими ко двору. Но даже они имели культуру, отличную от культуры остальных, более или менее развитую, но в основном ощутимую, культуру единого православного мира, для которой Писание было источником всякого знания: православная культура, связанная с Библией, в ней находила все свои проявления и не нуждалась в других сочинениях.

Заключение

Если хорошо подумать, то не является ли самым удивительным в истории этой империи ее длительность?

Она пережила все последствия миграций — с севера, востока, юга и запада, ее территория изменялась от размеров средиземноморского бассейна до всего лишь двух берегов пролива. Империя управлялась государем — наместником Бога на земле — и его представителями в Константинополе и провинции, которые занимались финансами, правосудием, дипломатией, армией и флотом. И, наконец, церковь отвечала за монастыри и благотворительные организации и одновременно за поддержание и наследование традиций. История этой администрации — это история приспособления, часто очень гибкого, к условиям очень жестких принципов Рима — специфического сплава консерватизма и конкретности. Но вместе с тем нельзя говорить об абсолютной монархии в прямом значении этого слова, так как император хотя и был един, но был связан до и после своего восшествия на престол со своими сторонниками и семьей и должен был постоянно отчитываться перед собраниями, сенатом, армией и народом, которые часто очень живо выражали свое отношение к власти или к частной жизни императора. Впрочем, убийства в Константинополе были заурядной формой протеста.

Общество всегда характеризуется подвижностью его структур, но чувство равенства кажется лишь одним из проявлений борьбы между двумя социальными группами — крупными провинциальными собственниками и городскими чиновниками; первые преобладали и стали основателями крупных аристократических династий, которые влияли на власть. Индивидуалисты по своему характеру, члены этого общества были объединены в группы: семья, где управляла жена, соседские и деревенские сообщества, городские — со своими советом и милицией, ремесленные корпорации, религиозные сообщества, монастыри, этнические группы, наконец, организации официальные, регламентируемые государством, работающие с администрацией. Общество было очень иерархизировано, как того хотела церковь, где свобода личности была связана с экономическими возможностями поддерживать свою независимость перед лицом государства — отражением небесной силы. Государственный идеал заключался в уважении земного порядка, зафиксированного Богом в Его книге, — Библии: как новый избранный народ, он занял свое место в мировой истории, его время — время Бога, великих бедствий, времен года, праздников, часов литургии. Работа приносила справедливое вознаграждение, прибыль была запрещена как торговая спекуляция, развлечения были разрешены только в воскресенье — в этот день полагалась праздничная одежда. Этот порядок жизни общества, где человек с седыми волосами, старец, был единственным советчиком, был и порядком частной жизни. Распространение веры среди покоренных народов столь естественно и необходимо, как, например, обучение способам возделывания земли или стремление к роскоши и развлечениям. Империя, многообразная по своему географическому и этническому составу, которая в течение двенадцати веков претерпела столько изменений, стала свидетельницей всего нескольких местных или личных проявлений независимости, протестов против неравенства социальных условий, но это не затронуло православия.

Структура византийской экономики не сумела приспособиться к политике экспансии. Крупные римские владения были опустошены, или уничтожены, или восстановлены в VI в. с управлением частью налогов. Культура стала более разнообразной, эксплуатация крестьян — более ограниченной. Начиная с IX в. освоение целины увеличило государственные земли, почву обрабатывали независимые деревни, находившиеся под защитой власти и крупных землевладельцев: кажется, это был период развития и равновесия. Использование земли переходит в руки семьи. Налоги в XII в., собираемые для обороны, разоряли мелких собственников и способствовали подъему крупных, которые становятся все более независимыми от государства управляющими. Именно крупные землевладельцы приносили доход городам, в которых жили. Таких городов, в которых население занималось сельским хозяйством, было множество. В городах мог быть ипподром, всегда были бани, административные здания, склады, акведук, водоемы, церкви, но четверть их площади пустовала. Константинополь — императорская резиденция — город-музей, город развлечений, город роскоши и нищеты, был самой знаменитой в Средние века огромной восточной столицей. Другие городские центры, за исключением, возможно, Александрии и Антиохии, до того как они стали арабскими в VII в., не могли сравниться с ним. Торговые центры, города также были в той или иной степени промышленными центрами, и империя могла экспортировать шелковые ткани, эмали, слоновую кость, украшения, ткани, изделия из разноцветного стекла, ввозя шелк-сырец, дерево, оружие, меха, воск, соль, минералы, драгоценные камни и пряности. Внутренний рынок был богат зерном, маслом, вином, сушеными фруктами, шерстью, хлопком, льном и шелком. Морские перевозки считались опасными, а инвестиции в морскую торговлю ненадежными. Прибыль использовалась, как правило, для покупки земли. Возможны были и накопления, примером тому могут служить сокровища церквей. Роль золота во внутренней торговле империи постепенно уменьшалась. Известно, что в ранний период как минимум в небольших городах производился обмен продуктов питания на ремесленные изделия, в период расцвета Средневековья драгоценные одежды или иконы были платежным средством, использовались как жалованье чиновникам и на посольские нужды. Так было до конца XI в., когда обесцениванием номисмы сопровождался торговый и экономический упадок.

Византийская культура старательно хранила ценности прошлого и осторожно относилась к настоящему — вот отличительная черта этой цивилизации. Письменные источники, дискуссии, дошедшие до нас, иконография, искусство, предметы быта свидетельствуют о том, что византийцы стремились сохранить и передать потомкам незыблемость своих традиций, основанных на однородности, на единении светской и религиозной жизни. Именно этим можно объяснить отсутствие изобретательности и совершенствования средств производства. Восприятие реальной действительности и мистические представления о потустороннем мире выражались в религиозных чувствах. Красота была средством контакта с мыслимыми образами православной веры. Все являлось символом этой веры — архитектура, декор, вся культурная жизнь вокруг него. Вера — это жизнь в православном единстве, которое приводило мирян и священников через аскезу в высший мир, которому они служили, и для того, чтобы отдавать себе в этом отчет, не была нужна никакая философская система. Вера — это еще и нетерпимость к страху, который испытывал еретик или сектант, отрекшийся от жизни империи, а следовательно, и от божественного. Вера — это еще и молитва, которая упорядочивала дневные и ночные часы, была помощью и спасением слуг божьих и императора от сил зла. Вера сопровождалась, наконец, верой в колдунов, магию и предсказания, так как любое чудо спасения имело демоническое начало.

Исследователи пытаются найти римские или греческие корни этой цивилизации. Но разве Иоанн Златоуст не написал уже в IV в.: «Римляне имели свои законы, а мы — свои. Первые не ограниченны, жестоки и доводят до пролития крови, наши — гуманны». Не заботясь об очевидном противоречии между логикой мысли и реальностью, самый поэтичный из отцов церкви противопоставляет новую классику старой, библейскую традицию — евангельской. Новые связи были найдены между Богом, государством и императором, землей и человеком в аграрной цивилизации, для которой церковь сформулировала то, что не смогли сделать ни Рим, ни Греция: благочестие выше благосостояния.

Таблица. Византийский мир в событиях и датах

Справочный индекс

Этот указатель не имеет энциклопедического значения. Он предназначен для того, чтобы облегчить читателю обращение к книге, и включает в себя большую часть основных терминов, которые встречаются в ней. Впрочем, в соответствии с задачей, автор собрал вместе разбросанные по тексту понятия и осветил многие аспекты, не затронутые в тексте (технические термины, личности, периферийные народы).

Абак византийский

Маленькая дощечка с пронумерованными отверстиями, в которые по заданию учителя ученик помещал пальцы, чтобы научиться считать.