— Берите!
— Мне? С ума сошла.
— Вам. То есть всем. Вы же сами записывали в кружок, чтобы спектакли ставить. — Пытаясь побороть смущение, Варя изысканным — так она полагала — жестом набросила на плечи горжетку. — Можно играть графинь.
Нельзя было недооценить Варин порыв. Незаметно, как бы между делом расспрашивая о ней на фабрике, Татьяна узнала и о «шикарной» обнове, приобретенной в надежде завоевать чье-то сердце…
— Осуждаете, что не продала? Это же не катушки. Не берут! Это предмет роскоши.
Татьяна не сумела сдержать улыбку.
— Эх ты, графиня!.. Прячь в комод. Важно, чтобы ты поняла.
Тем временем Ася занимала Шурика. Вначале они поссорились из-за того, что он отверг предложенную ему книжку. Когда-то Ася зачитывалась ею. «Моя первая священная история», подаренная бабушкой, блистала яркой обложкой, имела множество иллюстраций.
— Не люблю картинок!
— Врешь!
Мальчик оттолкнул книгу.
— Это здесь врут! Поповские враки.
— Не буду я занимать тебя.
Однако вид священной истории напомнил Асе, что надо быть милостивой к заблудшим душам. Кроме того, ее тревожил разговор, происходящий за стеной. Пожалуй, лучше не ссориться.
— Ну, ладно… Я расскажу тебе про мальчика, который заблудился и попал в волшебную страну.
Захлебываясь, вращая горящими черными глазами, Ася вела вдохновенный рассказ, все более завораживая своего слушателя. В сказке особенно захватывающим был миг, когда в конце своих скитаний мальчик очутился перед входом в страну чудес, откуда доносились тончайшие ароматы колбас и пирожков, растущих прямо на деревьях. У самого входа возвышалась гора гречневой каши. Голодный маленький путник, упав на колени, прильнул ртом к подножию горы…
Тут Ася не пожалела красок: каша оказалась не рассыпчатой, сваренной из поджаренной крупы, а нежной, жидковатой, теплой. Густо промасленную размазню можно было прямо втягивать в себя. Ляжешь, ткнешься в нее лицом и тянешь…
Сила искусства была потрясающей. Шурик, до сей поры деликатно не интересовавшийся хозяйским супом, повернулся к нему как заколдованный. Не пришлось Асе досказать сказки. Она налила полную тарелку, распорядилась:
— Садись!
Когда взрослые вошли, было поздно решать, что делать со злосчастным супом: дети уплетали по второй тарелке.
Варя потянула за рукав опешившую мать Шурика.
— Пусть. Не выливать же…
Татьяна сказала, что считает необходимым вмешаться в судьбу Аси, и приказала найти письмо из Наркомпроса. Ася взглянула на Варю, убедилась, что спорить нельзя, и стала рыться в шкатулке. Шкатулка была большая, полированная. В ней, кроме всего, хранились лучшие Асины рисунки — про гномиков, про Снегурочку. Шурик потянулся было за ними, да получил отпор:
— Не любишь картинок, не лезь!
Асю смущал покорный вид Вари, а то бы она и Шуркиной матери что-нибудь сказала. Что-нибудь вроде того, что нечего всюду совать нос, что чужие дети ее не касаются… Она даже представила себе, как отбрили бы такую тетку оборвыши, кормящиеся возле Сухаревой башни.
На дне шкатулки лежал конверт с траурной каймой. В таких конвертах знакомым посылались письма, сообщавшие о смерти Асиного отца. Тут же нашлось письмо Наркомпроса.
Шурик потянулся, желая разглядеть марку на конверте. То была первая почтовая марка, недавно выпущенная новой властью. Синяя, ценой в 35 копеек. На ней была изображена рука с мечом, разрубавшим цепи.
Отведавший бараньего супа Шурик повеселел и порозовел. Ася невольно залюбовалась им — худеньким, остроглазым. Улыбка приоткрыла его зубы, видно, недавно прорезавшиеся на смену молочным, еще по-детски в зубчиках, как почтовые марки.
— Мама! — восторженно прошептал Шурик. — Папа же про эти марки говорил… Обещал, что скоро выпустят революционные. Давай пошлем ему.