Первые ступени: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Приборы, управляющие по программе разными системами, применялись, конечно, и раньше — так называемые ПТР — программные токораспределители. Но ПТР «умели» работать только по нескольку минут, а нам необходимо их функционирование в течение нескольких суток! Как быть? Поставить десяток ПТР? Но их двигатели нужно питать электроэнергией, а это вес. Опять вес! И решение нашлось совершенно неожиданно: прибор, состоящий из трех часовых механизмов со специальными контактными группами, подходил нам как нельзя лучше. Три механизма должны были обеспечить безотказность первого нашего программного космического устройства. Должны были. А будут ли? Никто не знал, как будет работать часовой механизм в условиях космоса, в невесомости.

Все измерительные приборы (в том числе и два прибора — регистратора космических лучей, разработанных соратниками известного ученого Сергея Николаевича Вернова) намечалось установить на последней ступени ракеты-носителя.

Началось изготовление спутника. Люди забыли об отдыхе; дни и ночи летели с космической быстротой.

В цехе то там, то здесь появлялись организаторы и руководители биологических экспериментов — Владимир Иванович Яздовский и Олег Георгиевич Газенко, часто приходил коренастый, с развевающейся копной волос Сергей Николаевич Вернов. Каждое утро в сборочном цехе Королев сам проводил оперативки, досконально и придирчиво проверяя суточные задания, почасовые графики. К концу оперативок в кабинете начальника цеха становилось совсем тесно, так как по ходу дела вызывались все новые и новые люди. Хвалить здесь не хвалили, поскольку приглашались обычно виновники разных задержек: разговор всегда был кратким, эмоциональным и предельно ясным. «Обвиняемый» краснел или покрывался белыми пятнами. Повторно, как правило, никто не вызывался: хватало одного раза.

С аппаратурой для исследования солнечного излучения мы все же успели познакомиться во время нашей «неудавшейся» командировки. О своих исследованиях Сергей Николаевич Вернов сумел рассказать в один из более или менее спокойных вечеров. «Тявкающие» же приборы Владимира Ивановича оставались для нас загадкой и привлекали, пожалуй, наибольшее наше внимание.

В середине октября, посоветовавшись с Константином Дмитриевичем, мы, человек пять инженеров, поехали в научно-исследовательский институт, занимавшийся проблемами биологических исследований в космическом пространстве.

Нас встретил Владимир Иванович Яздовский.

— Ну рад, очень рад. Наконец-то к нам выбрались. Посмотрите, как мы живем-работаем!

Попадая в любой незнакомый институт или на завод, наверное, многие невольно испытывают какую-то робость: смущают незнакомые люди, а их незнакомые дела всегда кажутся окутанными некоторым ореолом таинственности; так обстоит дело вначале. Через какой-то период времени, разный в разных местах и у разных людей, все встает на свое место, становится понятным. Этот период «акклиматизации» — самый интересный. Он всегда рождает первоначальное (порой оказывающееся и окончательным) впечатление о людях и их работе. Не знаю, радушная ли обстановка встречи или личные качества Олега Георгиевича и Владимира Ивановича тому виной, но в этом институте мы с первого мгновения не чувствовали себя посторонними гостями.

— Ну рассаживайтесь, рассаживайтесь. Уж извините, тесновато у нас, да не беда, я думаю! — Кабинет Владимира Ивановича действительно не страдал избытком площади. — Я хочу вам такой порядок предложить. Мы расскажем о наших работах, о наших экспериментах, затем посмотрим лаборатории и разные устройства, а потом, так сказать, на закуску, покажем вам некоторые любопытные кинокадры. Согласны?

— Принято единогласно!

— Газеты вот уже две недели только о вас и пишут, и мы от души поздравляем вас с огромным успехом и с тем вниманием прессы, которого вы удостоены. Однако скажу, что удивлен вашим безразличием к нашей работе.

— То есть?

— Сколько времени прошло, а вы вот только сейчас выбрались к нам.

— Ну так вы же знаете, Владимир Иванович, какая у нас сейчас на заводе обстановка. Работа идет день и ночь. Мы давно уж собирались…

— Да, понимаю. Собирались. Заняты. А знаете, Сергей Павлович в течение только последних десяти дней четыре раза у нас был?

Краснеем.

— Ну ладно, ладно. Это я просто так сказал, для затравки. Начнем…

И Яздовский начал рассказывать о космической биологии.

— Возможно, некоторые из вас думают, что раз так здорово пошел ПС, то теперь совсем несложно посадить на второй спутник какую-то собачонку и пусть она там летает. Так ведь?

Никто из нас не ответил. Нет, мы не находили полет «собачонки» делом простым, но всерьез об этом не думали. Не до того было.

— Людям техники, — продолжал Владимир Иванович, — зачастую даже невозможно представить себе, какие необычные явления могут произойти с живым организмом даже на больших высотах в атмосфере, не говоря уже о космосе!

Яздовский рассказал нам, как в 1875 году три французских исследователя поднялись на воздушном шаре. Внезапно они почувствовали сильную слабость. Шар продолжал подниматься, достиг высоты около 8 километров, а затем опустился на землю. Двое были мертвы, а третий, чудом выживший, рассказал, что они пережили в полете.

Причину трагедии в то время установить не удалось. Теперь-то известно, что с высотой уменьшаются давление и количество молекул кислорода в каждом литре воздуха. То же происходит с азотом и другими газами, входящими в состав воздуха. Живой организм начинает испытывать кислородное голодание, появляется сонливость, апатия, паралич. В тканях организмов всегда есть жидкость, кровь, где содержатся, помимо прочего, и растворенные газы — азот, кислород, углекислый газ. При снижении давления газы начинают выходить из жидкостей, собираться в пузырьки (вспомните пузырьки в только что открытой бутылке нарзана) и закупоривать кровеносные сосуды.

Происходит и не только это. С уменьшением давления уменьшается температура кипения жидкостей. На высоте всего лишь 19 километров, где давление атмосферы только 47 миллиметров ртутного столба, жидкости в организме начинают кипеть при температуре около 37 градусов, а это, как известно, нормальная температура человеческого тела.

Итак, на высоте 15–20 километров организмы земных существ не могут функционировать, они не приспособлены к таким условиям и гибнут. Но и это еще не все высотные опасности.

Из вселенной к Земле беспрерывно летят космические частицы. Это ядра атомов различных элементов, преимущественно водорода. Подлетая к Земле со скоростью, близкой к скорости света, они, тормозясь атмосферой, отдают ей свою энергию и у Земли оказываются совершенно безопасными. На высоте же их интенсивность во много раз больше, чем у поверхности Земли. И, обладая огромной энергией, они при встрече с тканями живого организма легко разрушают их: каждая такая космическая бомбочка способна поразить в нашем организме более 15 тысяч клеток. Эти частицы способны и проникать в глубь организма, возможно, даже вызывать поражение нервной системы, изменять состав крови, возбуждать рост злокачественных опухолей.

— На Земле, — закончил Владимир Иванович свой рассказ, — нам гибель, к счастью, не грозит, нас защищает атмосфера. Но в космосе! Кстати, действие космических частиц изучено еще очень слабо, вот почему аппаратура Сергея Николаевича Вернова — специалиста по физике космических лучей — соседствует на спутнике с нашей…

Мы долго сидели молча, взволнованные нарисованными картинами разрушения всего живого в космосе. Я, конечно, слышал и о космических лучах, и об их истребительной энергии, знал, что на больших высотах человек жить не может, но то, о чем рассказал сейчас Владимир Иванович, было как-то уж очень предметно, осязаемо, находилось где-то здесь, рядом, за стенами кабинета. И я понял величие того, чем занимаются наши товарищи-биологи: они создают задел будущим безопасным полетам человека в космическое пространство.

— А знаете, — вмешался в разговор Олег Георгиевич Газенко, — полеты в космос связаны не только с осложнениями и особенностями, о которых говорил Владимир Иванович. Мне хотелось бы поведать о некоторых биологических проблемах, связанных с явлениями все же более близкими вам, конструкторам. Я имею в виду вибрации, перегрузки, температурные перепады, а также, пожалуй, самое интересное и необычайное — невесомость. Какими обиходными стали у вас слова «перегрузка по продольной оси пять единиц», «вибрации от десяти до тысячи периодов в секунду при такой-то амплитуде колебаний», «диапазон температур от минус сорока до плюс пятидесяти градусов Цельсия» и т. д. Все это пишется на чертежах, в инструкциях и программах, проверяется на вибростендах и термокамерах. А вообразите, что вместо прибора крутитесь на центрифуге вы сами, вас трясут на вибростенде, подогревают градусов до пятидесяти-шестидесяти; вы представляете, что получится? И я предложил бы сейчас пройти по лабораториям и кое-что посмотреть из того, о чем говорилось. А то мы можем несколько суток рассказывать про свои дела.