Сердце дыбом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ситроен, Ноэль, идите скорее, деточки. Мамочка испекла на ужин вкусный пирог. Ну-ка, ну-ка! Кто добежит первым и обнимет меня, получит самый большой кусок.

Ситроен не сдвинулся с места. Ноэль подмигнул ему и бросился в раскрытые объятия Клемантины, притворяясь страшно испуганным. Она прижала его к груди.

— Что с моим мальчиком? Отчего он такой грустный? Что случилось?

— Мне страшно, — прошептал Ноэль. — Стена куда-то пропала.

Ситроен чуть не рассмеялся. Ну и артист его братец!

Жоэль, посасывая леденец, успокоил Ноэля:

— Это ничего. Мне вот не страшно. Это тоже такая стена, новая, она еще лучше, чем та, чтобы нам было удобнее играть в парке.

— Радость моя! — Клемантина покрывала Ноэля поцелуями. — Неужели ты подумал, что мамочка хотела тебя испугать? Ну, идемте, идемте ужинать.

Улыбкой она подозвала Ситроена. Он увидел, что у нее дрожат губы, и отрицательно затряс головой. Клемантина расплакалась. Ситроен же с любопытством смотрел на нее. Наконец он пожал плечами и подошел. Мать судорожно обняла его.

— Злюка! — сказал Жоэль. — Опять заставил маму плакать.

Ситроен хорошенько пихнул его локтем.

— Нет-нет! — воскликнула Клемантина со слезами в голосе.

— Он не злюка. Все вы мои хорошие, милые птенчики. Ну, пойдемте же, пирог ждет. Пошли!

Жоэль побежал вперед, Ноэль следом. Клемантина взяла за руку Ситроена и повела его за собой. Он с неприязнью посмотрел на ее пальцы, сжатые на его запястье. Он терпеть этого не мог, его от этого мутило. Еще он не переносил слез. Только из чувства жалости он не вырывался, жалости, смешанной со стыдом; ему было так же неловко, как в тот раз, когда он вошел без стука в комнату няни и застал ее голой — она присела над тазиком, на животе у нее рос пук волос, а в руке было выпачканное чем-то красным полотенце.

79 декамарта

Деревья убрали, думала Клемантина. Во-первых, убрали деревья, во-вторых, поставили новые крепкие ворота. То и другое малоприятно, зато сулит немалую пользу. Изрядное количество самых разнообразных несчастных случайностей можно отныне считать раз и навсегда исключенными. Дети здоровые, красивые, хорошо растут. Это благодаря кипяченой воде и тысяче других предосторожностей. Еще бы им плохо себя чувствовать, если я ограждаю их от всех бед! Но ни в коем случае нельзя ослаблять бдительность, надо и дальше быть начеку. Всегда начеку!.. Остается еще столько опасностей! Связанных с высотой, с запретным пространством, с землей. Земля — это ужасно. Грязь, гниль, микробы — все от нее. Землю надо изолировать. Застелить весь парк полом, предохраняющим от всякого риска. Весь участок внутри стен. О, эти прекрасные стены из пустоты, невидимое, неосязаемое, но безукоризненное ограждение. Просто идеальное. Надо и снизу изолировать аналогичным образом. Сделать пол, полностью ликвидирующий землю. У них останется только небо над головой… но небо — это не так страшно. Разумеется, напастей и сверху может быть сколько угодно, однако же, нисколько не преуменьшая разрушительных способностей небес, можно все же допустить — отнюдь не будучи при этом плохой матерью, — что по степени риска — чисто теоретически! — небо занимает последнее место в окружающей среде. Вот земля — это да!

Может, вымостить весь парк? Керамической плиткой. Белой. Но отраженные солнечные лучи могут повредить детским глазкам; если, например, однажды ясным жарким днем перед солнцем окажется прозрачное чечевицеобразное облачко, вроде лупы, сконцентрированный пучок лучей обрушится на парк, белая плитка отбросит свет со страшной силой, и он перекинется на детей… они бегут, пытаясь заслонить глаза ручонками, но, ослепленные безжалостной стихией, слабеют и падают, навек лишившись зрения… Смилуйся, Боже, пошли дождь… Я положу черную, Господи, черную плитку! А впрочем, плитка слишком жесткая, вдруг они поскользнутся — после дождя так скользко, так легко упасть, раз, и Ноэль летит на землю. Никто из взрослых, к несчастью, не видел падения, никто не знает о скрытом под пышными кудрями переломе черепа, а братья, как обычно, не слишком церемонятся друг с другом, и вот он без сознания, он бредит, никто не понимает, что с ним, дети не помнят, доктор ничего не знает, и вдруг череп раскалывается, верхушка отлетает, точно крышка, и вылезает косматый монстр. О, нет! Ноэль, не падай, осторожней!.. Да где он?.. Ах да, все трое спят, вот они, рядом со мной. Посапывают в своих кроватках… — тише! не разбудить бы их!.. Но ничего такого не может произойти, если пол будет упругим и мягким, как резиновый коврик — ага, это именно то, что надо: пол из резины! постелить слой резины… А если загорится? Ведь резина горит, плавится, они увязнут ногами в горячей резине, задохнутся дымом — нет-нет, все не то, от добра добра не ищут, надо сделать так же, как стены, исключить контакт с землей да и все, надо снова позвать работников, пусть прибавят к стенам невидимый ковер из пустоты; пока его будут монтировать, дети посидят в доме, а потом — никакой опасности… Ах да, небо, помню-помню, но я же решила: сначала обезвредить землю…

Клемантина встала. Жакмор, конечно, не откажется еще разок сходить в деревню за мастерами. Глупо было не сделать все за один раз, но сразу всего не предусмотришь, хоть постоянно думаешь и передумываешь, коришь себя за упущения, стараешься их исправить, изобретаешь что-нибудь новое — а как же, ведь надо устроить для детей идеальный мир, безопасный, стерильный, удобный, чтобы они в нем жили как в белой яичной скорлупке, положенной на пуховую подушку.

80 декамарта

Жакмор договорился с мастерами и собрался домой, но было еще только утро, времени впереди много, и, проходя мимо церкви, он решил заглянуть к кюре, чьи оригинальные воззрения его живо интересовали. Он вошел в просторное эллипсоидное помещение, где царил художественный полумрак; с наслаждением, как знающий цену жизни человек, вдохнул духовную атмосферу храма и толкнул приоткрытую дверь ризницы, обозначив свой приход легким стуком.

— Войдите, — сказал кюре.

Он был в нижнем белье и скакал через веревочку посреди маленькой, заставленной утварью комнаты. Ризничий, развалившись в кресле со стаканом сивухи в руке, придирчиво наблюдал за ним. Из-за хромоты прыжки получались не слишком изящными, однако в целом кюре недурно справлялся с упражнением.

— Добрый день, — сказал ризничий.

— Мое почтение, господин кюре, — сказал Жакмор. — Я проходил мимо и решил проведать вас.

— Правильно сделали, — заметил ризничий. — Хотите дернуть стопарик беленького?

— Бросьте притворяться деревенщиной, — строго сказал кюре. — В доме Божием подобает изъясняться слогом возвышенным и благолепным.

— Но ризница, отец мой, это, так сказать, уборная при доме Божием, — возразил ризничий. — Здесь можно и расслабиться.

— Дьявольское отродье, — проговорил кюре, испепеляя его взглядом. — Не понимаю, для чего держу тебя при себе.

— Согласитесь, — сказал ризничий, — я вам весьма кстати как наглядное пособие. Да и для ваших представлений незаменим.

— Кстати, — сказал Жакмор, — что вы задумали к следующему разу?