— Я еще как-нибудь навещу вас, — сказал Жакмор.
— Вы будете, как другие, — сказал лодочник. — Не станете со мной разговаривать. Будете только платить и сваливать в речку всякую мерзость. Сваливать на меня свой позор.
— Но почему вы занимаетесь этим делом?
Лодочник пожал плечами:
— До меня был другой.
— А как вы очутились на его месте? — не унимался Жакмор.
— Первый, кто устыдится больше меня, займет мое место, — сказал лодочник. — В этой деревне так издавна заведено. Народ здесь благочестивый. Каждый блюдет свою совесть. Главное — чтоб она была спокойна. А если кто дрогнет и возмутится…
— Его отправят на «Хвулу», — договорил за него Жакмор. — Значит, вы возмутились.
— Да, но такое бывает нечасто… — вздохнул лодочник. — Наверно, я последний. Моя мать была нездешней. — Он снова взялся за весла. — Мне надо работать. До свиданья.
— До свиданья, — сказал Жакмор.
Он долго смотрел вслед медленно скользящей по красной речке лодке и наконец пошел дальше. Церковный купол, напоминающий куриное яйцо в гнезде, был уже недалеко. Вскоре Жакмор одолел семь ступенек паперти и вошел в храм. Ему хотелось осмотреться, прежде чем разговаривать со священником.
Яйцеобразный церковный неф под черной шиферной крышей опоясывало сложное переплетение продольных и поперечных балок. Войдя, Жакмор оказался напротив алтаря из темного гранита с позеленевшими медными шандалами и прочей утварью. Справа, меж двух столбов, возвышалась новенькая белая кафедра с распахнутыми створками.
Жакмор первый раз видел храм такой странной конструкции: в форме яйца, ни арок и нервюр, ни колонн и пилястров, ни складу, ни ладу, ни уму, ни сердцу. Мощные стены удерживал каркас из самым причудливым образом пригнанных деревянных брусьев, похожий на геодезическую карту. В самых толстых были вырезаны ниши, где помещались резные скульптуры, судя по всему, цветные. В темноте блестели глаза святых, чертей и чудищ. Внутреннее пространство церкви было совершенно свободно. Свет проникал через витраж над алтарем, заливая его ультрамариновыми лучами. Не будь этого витража, тьма была бы непроглядной. По сторонам алтаря дрожали язычки свечей в стоячих шандалах, слабые светящиеся точки во мгле.
Пол от входа до алтаря устилал густой слой соломы. Жакмор пошел вглубь. Мало-помалу глаза его привыкли к темноте, и он заметил за алтарем, по правую сторону, сероватый провал открытой двери. Туда он и направился, понял, что дверь ведет в ризницу и пастырь, скорее всего, там.
Переступив порог, он очутился в узкой комнатушке, забитой шкафами с разнообразной утварью. В глубине зияла еще одна открытая дверь в смежную каморку. Оттуда доносились тихие голоса. Жакмор трижды постучал согнутыми пальцами в деревянную стенку и спросил вполголоса:
— Можно войти?
Голоса смолкли.
— Войдите! — услышал Жакмор и, следуя приглашению, вошел.
За дверью сидели и беседовали кюре с ризничим. Оба встали навстречу Жакмору.
— Добрый день, — сказал Жакмор. — Вы, я полагаю, господин кюре?
— К вашим услугам, — сказал священник.
Крепкий и жилистый, он сверлил собеседника черными глазами из-под нависших, тоже черных бровей, сложив на груди длинные тощие руки. Он сделал пару шагов в сторону гостя, и Жакмор сразу заметил, что он прихрамывает.
— Я хотел поговорить с вами… — начал Жакмор.
— Пожалуйста…
— …насчет крещения, — пояснил Жакмор. — В воскресенье — вы могли бы?
— Это моя работа, — ответил кюре. — У каждого свое дело, не так ли?
— В доме на горе родились тройняшки, — сказал Жакмор. — Жоэль, Ноэль и Ситроен. Хорошо бы успеть до завтрашнего вечера.
— Приходите завтра на воскресную мессу — и я назову точное время, — сказал кюре.
— Но я не посещаю церковь, — возразил Жакмор.
— Тем более приходите, — сказал кюре, — вам будет интересно. И мне приятно — в кои-то веки хоть для кого-то мои слова будут вновинку.