Командир базы снова поднялся, подошел к столу, посмотрел в окно на разыгравшуюся вьюгу и клочья снега, бившиеся о стекло.
— Пока можете докладывать!
«С чего же начинать? — подумал Зайцев, и, чем больше ему хотелось казаться хладнокровным, тем яснее было заметно волнение. — С чего же начать? Вероятно, с общей обстановки!»
— Пятнадцатого октября в двадцать два часа отряд кораблей ОВРа под командованием капитана второго ранга Максимова вышел в море, имея задачу…
Командир базы прервал его:
— Это все известно, когда вышли, кто командовал кораблями. Я хочу знать самую суть. Что произошло, начиная с момента встречи с транспортами.
— Есть! — отчеканил Зайцев, посмотрел на карту, остановил взгляд на цифре «346» — зловещем квадрате, обведенном красным карандашом, и начал докладывать о событиях, разыгравшихся в этом районе.
Время от времени отрывался от карты, поднимал глаза на контр-адмирала. Хотелось понять, убедительно ли звучат слова его доклада или у командира базы по каким-то другим данным уже сложилось определенное мнение? Но командир молчал, следя за карандашом, скользившим по карте. И только когда Зайцев кончил говорить, командир базы вернулся в свое кресло.
— Значит, вы утверждаете, что это были мины?
— Так точно! Не только мое мнение. Спросите помощника, штурмана, даже старшину сигнальщиков Шувалова, боевого моряка. Он участник Таллинского похода. Все видел. Тоже подтверждает…
Назаров встал, подошел к окну, долго стоял спиной к Зайцеву и вдруг резко повернулся.
— Возможно, вы правы! Но кроме мин, там была немецкая подводная лодка, давно путешествующая в нашем районе. Вы разве не получили предупреждения?
— Так точно, получил!
— В таком случае, почему же не приняли меры для поиска и уничтожения противника?!
Контр-адмирал подошел к Зайцеву вплотную и продолжал, глядя ему в глаза:
— Вы обязаны были произвести атаку глубинными бомбами. Ведь это же невиданное дело! Корабль гибнет, люди тонут, а вы пускаетесь наутек!
— Я не о себе думал. Я думал о полярниках. Хотелось поскорее увести транспорты. Иначе были бы лишние жертвы. Только и всего! — Зайцев выпалил это залпом, полный возмущения, и с обидой добавил: — Я оставил там все спасательные средства и сам многим рисковал, а вы меня в трусости обвиняете?..
— Не передергивайте! Никто вас в трусости не обвиняет. Разве вам не ясно, нужно было атаковать лодку, а не бежать от опасности.
— Я не бежал. Мне кажется, мы сделали все для спасения транспортов.
— Все или не все — мы еще посмотрим. Пока можете быть свободны.
Зайцеву стало ясно: никакие слова больше не нужны. Он ничего не сможет ни доказать, ни убедить кого бы то ни было, что иначе поступить было нельзя.
Получив разрешение, он вышел в приемную, схватил кожанку, набросил на плечи, толкнул ногой дверь и в следующую минуту оказался на улице. Шел по деревянным мосткам в бухту и не мог успокоиться. «В трусости обвинили… Самое тяжкое, позорное для военного человека…»
Сдавленный горечью и обидой, не спеша подходил к кораблю. Вахтенный встретил его у трапа, скомандовал: «Смирно-о-о!» — и тут же улыбнулся.
Зайцеву было не до приветствий и тем более не до улыбок. «Эх ты! Стоишь тут и ничего-то не знаешь, какое мне клепают обвинение…» — хотелось сказать наивному парню.
Не остановившись, не обратив внимания на матросов, толпившихся на палубе и с любопытством рассматривавших транспорты, он быстро прошел в каюту и вызвал к себе Трофимова. Тот сразу догадался, что случилось неладное…
— Дослужился, Павел Ефремович. В трусости обвиняют! — произнес Зайцев.
Трофимов смотрел сочувственно.
— За что же, товарищ командир?
— Говорят, не атаковал лодку, удрал с поля боя.
Трофимов развел руками: