Зеркальная комната: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пока ты моешь (или пачкаешь) руки в туалете, они настойчиво прочищают горло, откашливаются, причем все как один, старые и молодые, дружным хором; наверное, женщины в своем туалете производят ту же операцию.

Думаю, это старая традиция, необходимая для поддержания здоровья или для того, чтобы успешно говорить на китайском языке — произносить сильные мелодичные звуки, придающие словам то или иное значение в зависимости от высоты тона.

Однако я подозреваю, что главная цель странной гигиенической процедуры — помочь несчастным китайцам избавиться от палок и закорючек, застревающих в горле после того, как человек произнесет слово, записанное замысловатыми иероглифами.

Что ж, может, среди моих коллег-переводчиков, попавших в комфортабельное рабство к нашей международной конторе, — арабов, французов, англичан, китайцев или русских — есть еще один писатель-неудачник.

Однако большинство (кроме разве украинцев), работая в ВСА, переводят на свой родной язык, обрабатывают его, обогащают (точно следуя девизу «limpia, fija y da esplendor»[34]) и, возможно, находят в этом удовлетворение. Для меня же переводить на испанский — напряжение душевных сил, мучительное раздвоение личности, не говоря уже о том, что для любого каталонца испанский долгое время был «официальным», силой навязанным языком, угрожавшим самому существованию родного языка.

Наверное, многие сотрудники, например французы, с раздражением, если не с презрением смотрят на «испанского» переводчика, который у себя в стране пишет на patois[35].

Многие мои соотечественники, возвратясь из дальних странствий, рассказывали, что их всегда в любой стране принимали очень радушно. Мне в этом отношении не повезло. Думаю, каталонец может вызвать за границей лишь легкое раздражение. Конечно, любой иностранец знает пару слов по-испански, по крайней мере «Olé, Buenosss diasss, Buenasss nochesss»[36], а здесь вдруг выясняется, что ты говоришь по-каталонски, на «никому не известном и не нужном языке».

Франция всегда стремилась к централизации власти, а потому была и остается «страной-языкоубийцей» (она погубила восточные диалекты каталонского, провансальский, баскский, бретонский, диалект Эльзаса et j’en passe[37]), и вполне естественно, что каталонский язык Пиренейского полуострова, живой и невредимый, выглядит здесь словно призрак, грозно вопрошающий: «Что сталось с моим братом?»

Признаюсь, я ожидал большего внимания со стороны швейцарцев. В этой стране уживаются несколько языков, а потому и люди здесь, казалось бы, должны быть терпимее к малым народам и наречиям. Может, кто-нибудь из местных жителей относится к нашим проблемам сочувственно, но среди немногих женевцев, с которыми мне выпало общаться, я таких, увы, не встречал.

Впрочем, эти самые женевцы чуть больше ста лет назад считались французами, и говорят они по-французски (не замечая, что их французский, с точки зрения парижан, — тот же patois). Поэтому здесь то и дело приходится слышать: «Каталонский? Этого еще недоставало! Как будто мало в мире языков!»

Или: «Учишь-учишь испанский, а приезжаешь туда, и эти каталонцы заявляют — надо, видите ли, говорить Жирона, а не Херона!» (А ведь швейцарцам куда легче произносить Жирона, чем мучиться с испанским гортанным «х».)

Нечто подобное пришлось услышать и нам с Аделой. Однажды мы отправились в местный приход — cure[38], — где встретили…

(Однако, кажется, пора завтракать. Или сначала рассказать до конца эту историю? Если бы вместо проклятого дождя сейчас светило солнце, я тут же отправился бы в сад, чтобы выпить виски на свежем воздухе.)

Итак, тогда мы только переехали в Женеву и сразу открыли для себя эту церковь, вернее, две — католическую и протестантскую, располагавшиеся в крошечных деревянных строениях, почти хижинах, стоявших метрах в двухстах одна от другой на очаровательной зеленой лужайке. Нам вдруг показалось, что мы находимся в колонии, куда прибыли миссионеры. Викарий и приходский священник, одетые в белое с головы до ног, встречали прихожан у входа в церковь, словно радушные хозяева. Нас тоже приняли любезно и сердечно.

Царившая здесь атмосфера воодушевляла (хотя и не вызывала религиозного восторга), поэтому мы с женой решили посещать приход раз в неделю, думая таким образом лучше понять новую для нас страну.

Однако в первый день швейцарцев в церкви почти не оказалось. Кроме профессора Женевского университета, жены какого-то врача (во время мессы эта дама играла на гитаре), смешанной семейной пары (жена — католичка, муж — протестант), все остальные были иностранцы: девушка из Голландии, итальянка, увлекавшаяся спиритизмом, ее соотечественник, который, правда, собирался принять швейцарское подданство, и мы с Аделой. В самое первое воскресенье нас приняли за ирландцев: голубоглазая чета с шестью детьми, тоже голубоглазыми и белокурыми, — ясное дело, ирландцы!

В следующий раз мы поспешили признаться, что не имеем никакого отношения к Ирландии. «Мы каталонцы». — «А, испанцы?» — «Да нет же, каталонцы». — «Понятно, в общем, испанцы». Это признание сильно повредило нам в глазах прихожан, хотя мы все же оставались для них сынами страны, подарившей миру Дон Кихота, корриду и фламенко.

Однако мы тоже были разочарованы. Общение с этими людьми интересно и полезно, но мы искали и желали чего-то совсем другого.

На прощанье священник показал себя настоящим полиглотом: пара слов по-голландски, пара по-итальянски… Нас он одарил оглушительным «Buenasss nochesss», когда же я заметил, улыбаясь, что по-каталонски это звучит гораздо проще: «Bona nit» священник воскликнул: «Oh, la, la! C’est difficile, quand même, votre catalan»[39].

Конечно, он сказал это нам назло (нет-нет, это замечательный священник, настоящий пастырь человеческих душ, но не будем забывать, что он человек, к тому же с рождения говорящий по-французски). По совести говоря, «Bona nit» куда ближе к «Bonne nuit»[40], чем экзотическое и труднопроизносимое «Buenas noches», которое священник обратил к нам из лучших побуждений, не подозревая, насколько нас мучительно, когда все вокруг говорят по-испански и заставляют это делать других.

Через некоторое время протестанты и католики построили новый храм («соединив две церкви под одними сводами»), причем две трети здания занимали католики (в нашем квартале жили в основном иностранцы), и только одну треть — протестанты.

Церковь посвящена Свиданию Девы Марии и святой Елизаветы, но внутри практически ничего нет, кроме креста (правда, очень вычурного) и маленького образа «Доньи Марии» (как сказал бы доктор Жункоза), стоящего в дальнем углу и почти закрытого листьями каких-то тропических растений. Должно быть, таким образом католики выразили свою «терпимость» к протестантам, хотя у последних имеется собственный «зал заседаний», — один из боковых приделов.

Впрочем, разве дело в пышном убранстве? Надо быть выше этого, выше мелочей и человеческой слабости, чаще обращать помыслы свои к Господу.

«Если бы мы чаще обращали свой взор к небу, разве происходило бы с нами такое?» — говорил один мой приятель, на голову которому свалилась черепица.

11

Пасмурное, безнадежно-серое небо.

Просыпаешься за полдень, а за окном все те же хмурые, набрякшие водой тучи, которые никак не разродятся дождем. Нет им ни конца ни края.

Сегодня ровно восемь дней, как я вышел их своего кабинета, сел в самолет и поздним вечером прилетел сюда. В четверг я обязан вновь приступить к работе.

Следовательно, прошло две трети моего добровольного заточения, и теперь совершенно ясно, что никакой книги мне не написать. Даже в лучшие времена я не мог сделать этого за четыре дня. На такую работу требуется минимум две-три недели, да и то в вечной спешке — только бы уложиться в срок, не упустить вдохновение, не потерять веры в себя…

Да, кстати: по всеобщему признанию, утрата веры стала чуть ли не знамением времени и принимается нами как нечто само собой разумеющееся. Особенно это касается наших детей. Хотя, возможно, безверие молодых — всего лишь ответная реакция на чрезмерное внимание, которое мы, старшие, уделяем своим «малюткам», внушая тем самым мысль об их исключительности. Такого мнения придерживается одна моя женевская знакомая, член партии социалистов. Боже, какие громы и молнии навлекла она на себя высказыванием: «Никогда раньше мы так не носились и не нянчились с молодежью, как сейчас…»

[34] «Очищай, нормируй, прославляй» — девиз Испанской Королевской Академии.

[35] Местное наречие (франц.).

[36] Браво, добрый день, добрый вечер (искаж. исп.).

[37] Воздержусь от перечисления (франц.).

[38] Приход (франц.).

[39] А он, оказывается, такой трудный, ваш каталонский (франц.).

[40] Доброй ночи (франц.).