ПАДЕНИЕ БЕРЛИНСКОЙ СТЕНЫ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Развал Советского Союза через год после присоединения ГДР к ФРГ на условиях, сформулированных Западом, вряд ли можно считать случайностью. Восстановление единой Германии шло рука об руку с глубочайшим кризисом Советского Союза, а затем России; «новая» ФРГ, выступив одним из инициаторов расширения НАТО на Восток, внесла свой вклад в сохранение кризисного состояния отношений между Россией и Западом. Знать, что на самом деле происходило в эти переломные годы, необходимо хотя бы для того, чтобы сознательно и без очень грубых ошибок строить будущее независимой и суверенной России. 20 лет – это довольно много времени. Наверное, пора уже разобраться в том, почему столь бездарно были сданы позиции мировой державы, завоеванные Советским Союзом невообразимо дорогой ценой.

Человеческая память – вещь капризная. Иногда она здорово подводит, если полагаться только на нее. В 2008 году «Литературная газета» опубликовала воспоминания о Пражской весне В. Большакова, посетившего Прагу в августе 1968 года в качестве корреспондента «Комсомольской правды». Очевидец Большаков засвидетельствовал: «Параллельно немецкой колонне по второму автобану в первый день операции «Влтава» входила колонна Советской группы войск[20]. […] Немцы поступили совершенно иначе. Их колонна тоже остановилась. От нее отделился бронетранспортер с громкоговорителем, и оттуда послышалось: «Ахтунг! Ахтунг! Немедленно разобрать баррикаду!» На свист и проклятия, прозвучавшие в ответ, из бронетранспортера дали очередь поверх голов толпы. Из репродуктора предупредили, что следующая очередь будет дана уже по толпе. Баррикаду разобрали мгновенно, и немецкая колонна двинулась дальше. Немцы мыслили логично. Военная операция означает соответствующие действия. Но в штабе объединенного командования операции «Влтава» эту логику не оценили, и войска ГДР из Чехословакии вывели. Во избежание неприятных ассоциаций»[21]. Не правда ли, яркий и запоминающийся эпизод, оживляющий повествование? Но совершенно законно возникает вопрос, с какой целью автор выставляет на поругание ГДР, уподобляя ее гитлеровской Германии, оккупировавшей Чехословакию в марте 1939 года? Ведь главный изъян указанного пассажа воспоминаний В. Большакова состоит в том, что Национальная народная армия ГДР не участвовала во вводе войск Варшавского договора в Чехословакию – ни в 1968 году, ни позже, никогда.

В следующем номере «Литературной газеты» была предложена несколько подправленная версия указанного момента. В статье А. Фурсова на ту же тему говорилось: «В отличие от них [советских солдат, которые вели себя сдержанно] представители других стран, испытывавшие к чехам давние «братские» чувства и уважавшие «орднунг», пресекали провокации огнем на поражение, и местное население это быстро уяснило. Кстати, именно эта «братская любовь» стала причиной, по которой советское руководство отказалось от ввода в ЧССР уже приготовленных Ульбрихтом пяти дивизий»[22]. Даже признавая, что солдат ГДР в Чехословакии не было, автор не может удержаться от выпада в адрес восточногерманской республики. Между тем, активно поддерживая план операции «Влтава» (ГДР оказалась бы в подвешенном состоянии в случае выпадения ЧССР из единой системы коллективной обороны социалистического содружества), Берлин с самого начала не оставлял сомнения в том, что не пошлет свои войска в ЧССР – именно с учетом сложной истории взаимоотношений немцев и чехов. Национальная народная армия ГДР ни разу не воевала и не принимала участия в военных операциях за пределами республики; этим она в корне отличается от бундесвера объединенной Германии. Однако бундесвер у наших мемуаристов на хорошем счету, а в сторону ГДР бросает камни всяк кому не лень.

Упомянуты эти эпизоды здесь для того, чтобы было ясно, как опасно поддаваться искушению «украшать» мемуары деталями, которые «могли бы быть», но которых не было в действительности. Во избежание подобных ляпсусов любые утверждения, содержащиеся в воспоминаниях, подлежат перепроверке с привлечением записей, если таковые сохранились, и документов эпохи.

И все-таки, несмотря на возможные ошибки и пробелы, свидетельства очевидцев необходимы. Без них история навсегда останется серым скопищем безликих фактов, вряд ли способным пробудить интерес подрастающего поколения, для которого события десятилетней давности уже седая древность. Но если молодежь не будет знать истинной истории своей страны – живой истории хотя бы последнего полувека, – она не сможет построить гражданского общества, она не сможет сохранить Россию. В.О. Ключевский справедливо писал в начале XX века: «Определяя задачи и направления своей деятельности, каждый из нас должен быть хоть немного историком, чтобы стать сознательно и добросовестно действующим гражданином»[23]. В.Т. Третьяков развивает этот тезис: «Общество есть его история, хуже или лучше им осознанная, и планируемое им будущее. Плохо, неправильно или разноречиво осознанная собственная история не менее губительна для общества, чем невнятно или никак не прогнозируемое будущее (отсутствие целеполагания). Не зная, куда идти, но зная, кто ты, можно случайно или инстинктивно найти правильный путь. Не помня, не понимая пройденный путь, теряешь не нужную дорогу (производное), а самого себя. А это уже приговор»[24]. Разумеется, при этом недопустимо «обогащение» памяти о пройденном пути фантазиями или фантасмагориями.

В нижеследующих заметках я постарался сохранять максимальную близость к действительности – такой, какой она была и воспринималась в то время. Многие годы моей дипломатической службы я вел записи, которые теперь позволяют с достаточной степенью надежности восстанавливать атмосферу и события в сфере отношений СССР-России с германскими государствами. Я и сейчас в качестве главного научного сотрудника Института Европы Российской академии наук продолжаю заниматься проблемами прошлого и настоящего российско-германских отношений, а также европейской безопасности (оба эти направления тесно связаны между собой). Мне выпала высокая честь быть сопредседателем Научного совета Российско-германского музея Берлин-Карлсхорст («Музей капитуляции»), в деятельности которого играет определяющую роль проблематика Великой Отечественной войны, а также российско-германских отношений предвоенного и послевоенного периодов. В возглавляемом Н.А. Нарочницкой Фонде исторической перспективы, в состав Экспертного совета которого я вхожу, мы пытаемся восстановить историческую истину, слишком часто искажаемую в угоду сиюминутным потребностям политической конъюнктуры, стараемся беспристрастно анализировать нынешнее состояние международных дел и тенденции будущего развития. Членство в Экспертном совете Комитета по международным делам Совета Федерации Российской Федерации позволяет глубже проникать в глубинные процессы формирования внешней политики. Мне кажется, что с учетом этих моментов я могу гарантировать надежность сообщаемых мной сведений.

Надеюсь, что мои воспоминания будут востребованы, поскольку на наших глазах происходит переписывание совсем недавней истории, которую вроде бы должны помнить хотя бы те, кто, достигнув возраста осмысленного восприятия действительности, был свидетелем эпизодов перелома ситуации в мире. Когда в июле-сентябре 2009 года в российской столице, в центральном выставочном зале «Манеж» по соседству с Кремлем, состоялась организованная правительством Москвы, департаментом культуры города Москвы, музеем «Московский дом фотографии», посольством ФРГ в России при финансовой поддержке Германского автогиганта «Фольксваген» выставка «Падение Берлинской стены», хотелось верить, что она с необходимой объективностью раскроет для посетителей все грани этого многослойного исторического события, которое в свое время осталось почти не замеченным гражданами СССР, поглощенными внутренними потрясениями в стране. Однако оказалось, что выставка целиком и без всяких отклонений воспроизводит атмосферу и вокабуляр западной пропаганды времен холодной войны, не останавливаясь перед искажением фактов и повторением досужих домыслов. Это и неудивительно, поскольку за основу экспозиции были взяты материалы пресловутого частного «Музея Чекпойнт Чарли», филиал которого на месте бывшего американского КПП был в свое время закрыт городскими властями Берлина как раз за откровенную фальсификацию действительности. Традиции фальсифицирования фактов этот «музей» остался верен. Чего стоит, например, подпись под одной из фотографий, вошедших в главную часть экспозиции в «Манеже»: «Берлинская стена была открыта 9 ноября 1989 года под давлением знаменитой речи президента США Рональда Рейгана у Бранденбургских ворот – «Г-н Горбачев, откройте эти ворота, снесите эту стену!»». Рейган действительно произнес указанные слова, но это случилось в июне 1987 года, причем его речь ввиду ее откровенно пропагандистского характера не вызвала тогда особого отклика ни в ГДР, где были сильны антиимпериалистические настроения, ни даже в ФРГ. Два года спустя никто о ней не вспоминал. И все остальные экспонаты подобраны тенденциозно, чтобы «доказать», что в ноябре 1989 года победу одержал Запад, главным образом США, хотя Берлинскую стену открыли и приступили к ее слому власти самой ГДР. В результате выставка в «Манеже» способствовала не столько прояснению, сколько замутнению действительной картины случившегося. Очень жаль, что среди экспертов высокочтимых учреждений, выступивших в роли организаторов выставки, не оказалось сведущих в новейшей германской истории людей, поскольку падение Берлинской стены относится к числу событий, реально определивших дальнейший ход истории.

Нижеследующие записки, конечно, не претендуют на то, чтобы быть истиной в последней инстанции или исчерпывающей картиной событий (у других очевидцев мог быть свой сектор обзора, подчас более широкий, чем у меня), но как «зеркало эпохи» они, думается, вполне презентабельны.

Первые впечатления

С неблагополучием в европейском предполье Советского Союза я столкнулся сразу же после того, как в 1956 году, после шестилетнего курса обучения на историческом факультете МГИМО МИД СССР[25] был зачислен на дипломатическую службу и направлен в советское консульство в Лейпциге. Мой первый выезд за границу сразу привел меня на немецкую землю. Название «дипломатическая служба» звучало гордо, но до получения диппаспорта было еще далеко – моя первая должность именовалась «референт», и она не входила в перечень дипломатических. «Служебный» паспорт не давал каких-либо существенных преимуществ по сравнению с «общегражданским». Единственным утешением служило то, что он был переплетен в натуральную телячью кожу и красиво выписан от руки – в Консульском управлении МИД имелся тогда каллиграф, который заполнял паспорта сотрудников, направлявшихся за рубеж. Такой же паспорт был выдан и моей жене. Нашей дочери, которой к моменту пересечения границы ГДР еще не исполнилось двух месяцев, паспорта не полагалось, однако она была полноправным членом семьи сотрудника консульства. Вела себя дочка ответственно и почти всю дорогу от Москвы до Берлина спокойно спала.

18 июля 1956 года мы вступили на перрон Восточного вокзала столицы ГДР. Из путевых впечатлений запомнилось одно – способная вызвать ночные галлюцинации сцена в Познани. На рассвете 17 июля наш поезд сделал короткую техническую остановку в этом польском городе. Перрон познанского вокзала был забит людьми, ожидавшими свою электричку. Стена бледных, невыспавшихся лиц. Гробовое молчание. Все в упор рассматривали московские вагоны. Нельзя было сомневаться в выражении лиц поляков – ни следа доброжелательности. По Москве ходили разные слухи об осложнениях в Польше, официальной информации почти не было. Но эта сцена красноречивее всяких коммюнике подтверждала: в этой стране неспокойно, и русских там не слишком жалуют.

В ГДР все выглядело совершенно нормально. Тишина и порядок. Встретивший на вокзале водитель из посольства доставил нас в роскошное здание на Унтер-ден-Линден, откуда мы на присланной из лейпцигского консульства машине (кстати, сильно опоздавшей) отправились к месту несения службы. В тот раз мы почти не видели наше дипломатическое представительство в Берлине изнутри. Сохранились только впечатления об окрестностях. Здание посольства стояло «в чистом поле»: вокруг находились расчищенные от развалин площадки, на которых только-только начинали возводить строения; отсутствовал железный крест в венке богини победы, правящей квадригой на закопченных, со следами от пуль и осколков Бранденбургских воротах, возвышавшихся практически рядом с посольством; вдали виднелся продырявленный и прогоревший купол рейхстага; на самой аллее «Под липами» деревьев не было и в помине. Впрочем, и в последующие приезды в Берлин времени на ознакомление с настоящим дворцом, каким является наше посольство, практически не оставалось. Как следует изучить его нам удалось лишь после 1987 года, когда я тридцать с лишним лет спустя был назначен советником-посланником посольства СССР в ГДР.

В промежутке мне довелось пять лет (1966-1971 гг.) поработать в нашем посольстве во Франции (французский у меня второй иностранный язык), почти десять лет (в два приема: 1958-1960 и 1976-1984 гг.) в Бонне; в 1986 году я был советником советской делегации на переговорах о разоружении с американцами в Женеве. Что касается женевского эпизода, то сильное впечатление на меня произвела американская манера вести переговоры: представители США упорно и настырно стояли на своем, отклоняя любые наши попытки нащупать взаимоприемлемое решение; однажды на мой прямой вопрос, почему не идет поиск компромисса, мой американский собеседник с улыбкой ответил: «У нас такая сильная позиция, что нет причин ее менять». И действительно, дала слабину и изменила позицию Москва.

В Париже мы стали очевидцами драматических студенческих волнений 1968 года. Однако и тогда, и позже как-то не верилось, что происходившее во французской столице является чем-то более серьезным, чем театральное действо и бунтующие студенты смогут хоть в чем-то изменить общественный строй страны. Так и случилось – бунтари поколения западноевропейских «шестидесятников» превратились в добропорядочных бюргеров, оставшись по неясным для меня причинам почти сплошь откровенными русофобами. В Западной Германии в конце 70-х и начале 80-х годов мы застали острейший внутриполитический кризис, вызванный террористическими актами левацкой организации «RAF» («Rote Armee Fraktion» – «Фракция Красной Армии»). Было страшновато, но основы западногерманского государства представлялись также чем-то абсолютно непоколебимым. Впечатление оказалось верным. Террористическое интермеццо осталось без последствий. Вслед за Ремарком можно было бы сказать: «На Западном фронте без перемен». (Кстати, никто не лез к западным немцам с советами, как можно и как нельзя бороться с террористами, хотя поводов для этого хватало.)

Другое дело – ГДР. Вопреки всей внешней обыденности обстановки, мы с женой, находясь на территории восточногерманской республики, никогда не могли отделаться от ощущения, что почва под нашими ногами сотрясается от подземных толчков приближающегося политического землетрясения. (Жена, по профессии учитель немецкого языка, преподававшая в советской школе в Лейпциге, также поддерживала многочисленные контакты с немцами.) Каждый новый день ГДР воспринимался как еще одна схватка за ее существование, как еще одна битва с неясным исходом за то, чтобы республика выстояла в вихре разнообразных кризисов, поочередно охватывающих социалистический лагерь в целом и каждую из составлявших его стран в отдельности. Так было не всегда. Насколько я мог понять старших коллег, первые годы после провозглашения создания ГДР в октябре 1949 года она представляла собой вполне конкурентоспособную альтернативу ФРГ, поскольку стремилась стать основой новой Германии, которую после проигранной войны большинство немцев представляли себе как антифашистское и миролюбивое государство, не враждующее ни с одной страной антигитлеровской коалиции и продолжающее лучшие демократические традиции германской истории. Этим традициям соответствовало и то, что ГДР взяла на себя последовательную заботу о социальных нуждах своего населения. Однако быстрый экономический подъем («экономическое чудо») в Западной Германии, наступивший после сепаратной денежной реформы 1948 года, отставание ГДР в хозяйственном развитии[26], а также решение руководства СЕПГ ускорить построение социализма советского образца в целях закрепления своей монополии на власть в корне изменили ситуацию и даже привели к открытому взрыву. В июне 1953 года в ГДР начались волнения, которые очень быстро потеряли свой первоначальный экономический характер и переросли в политические выступления против существующего строя. Пришлось выводить на улицы восточногерманских городов танки Группы советских оккупационных войск в Германии, продолжавшей нести ответственность за поддержание общественного порядка в бывшей Советской зоне оккупации, – оккупационный режим еще не был отменен; такая отмена состоялась лишь в 1957 году. Чрезвычайно активная западногерманская пропаганда получила возможность утверждать, что ГДР опирается на иностранные штыки. Призрак повторения 17 июня навис над республикой, как дамоклов меч. Он постоянно подспудно присутствовал также в нашем видении ситуации в ГДР, в анализе и оценках перспектив ее развития.

Наши контакты с восточными немцами не ограничивались официальными рамками. Все сотрудники консульства привлекались к мероприятиям Общества германо-советской дружбы, работа которого была много разнообразнее, чем только организация встреч туристических групп из СССР с местным населением или выступлений с докладами в Доме ОГСД. При этом доме под руководством обладавшего абсолютным слухом секретаря консульства В.И. Мазаева, отлично знавшего все песенное богатство старой и новой России, был организован советско-германский хор (среди немцев оказалось много почитателей русской песенной культуры), который, случалось, с успехом выступал и на предприятиях Лейпцига. Как участник этого хора («Masajew-Ensemble»), могу засвидетельствовать, что подобные контакты были много эффективнее для обеих сторон, чем десятки сухих докладов. Дружбу с четой Мазаевых мы сохранили и после возвращения из ГДР.

Валерий Иванович Мазаев (1927-2000) стал впоследствии одним из крупнейших советских германистов и самым компетентным экспертом по истории внешней политики России до 1917 года. Выпускник сельской школы в деревне Поим под Пензой, он не был призван в армию из-за врожденного порока сердца. В 1946 году поступил в только что созданный МГИМО, который окончил в 1951 году, после чего был направлен в Берлин в отдел информации Советской военной администрации в Германии (СВАГ). С 1955 по 1957 год работал в консульстве СССР в Лейпциге. По возвращении из командировки был назначен на пост директора Архива внешней политики дореволюционной России, на котором оставался до своей отставки в 1989 году. Для меня общение с Мазаевым было тем более ценным, что я смог получить из первых уст сведения о начальных годах ГДР, информация о которых была скудной или вообще недоступной. Не будет преувеличением сказать, что именно Мазаев стал для меня ментором в освоении фактов непростой истории советско-германских отношений.

В частности, именно от него я узнал подробности волнений 1953 года в ГДР, получивших позже название «события 17 июня». Поскольку по распределению обязанностей он первым получал телеграммы с отчетами о происходящем в округах республики, он не только был очевидцем событий в Берлине, но и владел аутентичной информацией о положении в ГДР в целом. Рассказы Мазаева были очень важны для меня потому, что вокруг 17 июня нагромождено такое количество небылиц и домыслов, что уже тогда, три года спустя, было трудно разобраться, где правда, а где разгулялась безудержная фантазия стратегов холодной войны. После исчезновения ГДР окончательно возобладали версии ее противников. Похоже, что нынешнее поколение скорее всего просто не сможет докопаться до истины.

Как вспоминал Мазаев, 16 июня 1953 года во всех крупных городах ГДР началась заранее тщательно подготовленная всеобщая забастовка, инициаторами которой выступили строительные рабочие Восточного Берлина. Причиной стали планы «ускоренного строительства социализма», которые вылились на практике в увеличение норм выработки, отмену льгот на проезд и повышение цен на пластовый мармелад, который составлял основную часть завтрака немецкого строителя. Забастовка сразу выплеснулась на улицы. Митинги и манифестации носили в основном мирный характер. Бастующие требовали от президента ГДР Вильгельма Пика отправить в отставку правительство и заменить его людьми, которые уважали бы интересы рабочих. Раздавались призывы не провоцировать оккупационные войска и предотвратить их вмешательство в конфликт между рабочими и правительством. Мазаева вместе с группой сотрудников отдела информации начальство направило в центр Берлина, чтобы смешаться с толпой и послушать, о чем говорят люди (руководитель гражданской части аппарата СВАГ B.C. Семенов всегда был сторонником нетрадиционных форм работы). Группа присоединилась к манифестантам в районе Сталин-аллее (ныне это Франкфуртер-аллее), натерпевшись при этом страха – некоторые члены группы плохо владели немецким, у других была явно не нордическая внешность. Когда манифестантов стала разгонять полиция ГДР, группа согласно ранее разработанному плану разбежалась по окрестным переулкам, чтобы затем встретиться у похоронной конторы рядом с поворотом на Карлсхорст (берлинский район Карлсхорст был охраняемой нашими войсками «советской территорией», где располагались центральные органы СВАГ). Один из группы, однако, решил пойти навстречу полицейским, предъявить им свое удостоверение и договориться, чтобы его пропустили. В результате он получил удар резиновой дубинкой по шее, по нему прошлись ногами, и он едва добрался до места встречи, сильно помятый и весь в грязи (во время разгона начался сильный ливень).

Во второй половине дня Мазаев не отходил от телетайпа. Почти везде стачка проходила не более бурно, чем в Берлине, но были исключения. В Дрездене, Герлице, Магдебурге произошли вооруженные стычки отдельных демонстрантов с полицией, а затем и с нашими солдатами. В Дрездене были выпущены на свободу отбывавшие тюремное заключение военные преступники и уголовники, многие из которых присоединились к наиболее агрессивной части манифестантов. Ночью командование Группы советских оккупационных войск в Германии (ГСОВГ) приняло решение в порядке предосторожности ввести в основные города ГДР бронетехнику и пехотные подразделения. На рассвете 17 июня советские танки вошли в Берлин. Солдаты расположились во всех стратегических пунктах города. Улицы патрулировали бронеавтомобили и армейские джипы. За несколько часов Карлсхорст был опутан проводами военно-полевых телефонов. В кабинете Семенова разместился главнокомандующий ГСОВГ маршал В.Д. Соколовский, который обычно находился вместе со своим штабом в местечке Вюнсдорф в 30-40 километрах от Берлина. Гражданскую войну в ГДР удалось предотвратить.

С распечаткой приказа о введении осадного положения вышла заминка: бастовали все типографии, в том числе и типография газеты СВАГ «Тэглихе рундшау». По совету Мазаева военный комендант Берлина генерал-майор Диброва запросил у войскового командования танк и направил его к типографии, после чего печатники немедленно приступили к работе. Вообще стачка пошла на убыль, как только стало ясно, что советские военные шутить не собираются. В городе был объявлен комендантский час, вечером наступила непривычная тишина, кое-где в отдалении постреливали: потом говорили, что были отдельные нападения на наших часовых, но массового характера эти инциденты не носили. Никаких войсковых операций по этому поводу не проводилось. Приблизительно такой же была обстановка и в других городах ГДР. Самое главное – столкновений между войсками и населением удалось избежать практически полностью.

Из рассказанных Мазаевым деталей событий тех дней мне запомнился следующий эпизод. 17 июня одному из референтов отдела информации срочно потребовалось переговорить с кем-то в правлении ХДС (ГДР), располагавшемся в центральной части города. На набережной реки Шпрее его машину окружила толпа немцев, которые начали ее раскачивать, чтобы сбросить в воду. В этот момент из-за поворота, ведущего к Красной ратуше, где размещался городской магистрат, показались два советских танка, и машину референта тотчас же оставили в покое. Вместе с этими танками, то выходя вперед, то оказываясь между ними, по берлинским улицам шел генерал-майор Диброва – один, в полной генеральской униформе и без оружия – и уговаривал берлинцев по-немецки с неважным произношением: «Расходитесь, пожалуйста, по домам!» («Gehen Sie bitte nach Hause!»).

He могу не помянуть добрым словом старушку фрау Анни (ее фамилия была Ланге, но все ее звали только фрау Анни). В качестве няньки и «домоправительницы» фрау Анни была своего рода палочкой-выручалочкой для тех семей сотрудников консульства, где были маленькие дети. Нам она досталась «по наследству» от людей, которых мы сменили. Через ее судьбу мы вплотную познакомились с теми несчастьями, которые развязанная Гитлером война обрушила в конечном счете на самих немцев. Беженка из Богемии (Судетская область) фрау Анни потеряла в конце войны и уже после нее всех родных и все свое имущество (новые чешские власти выселяли немцев в приказном порядке, оставляя им денежную сумму в 5 марок и столько, сколько они могли унести на руках). На территории Советской зоны оккупации полумертвых от голода и холода людей (женщины, старики и дети; мужчины были почти поголовно мобилизованы в гитлеровскую армию) принимали военные коменданты и распределяли их по населенным пунктам Восточной Германии, которые по случайности не были сметены с лица земли бомбардировками союзников и прорывавшимися к Берлину частями Красной Армии. Каким-то образом фрау Анни добралась до Лейпцига, где ее приютили в городской комендатуре в качестве уборщицы. Оттуда она и попала в консульство, когда после завершения периода оккупации в округах ГДР стали открываться наши представительства дипломатического типа. Фрау Анни так и не заговорила по-русски, но в совершенстве освоила саксонский (точнее, лейпцигский) диалект. В результате мы часто не могли понять, о чем с таким деловым видом наша двухлетняя дочка беседует с мастеровым людом, посещавшим нашу или соседние квартиры. Нам с женой редко доводилось в жизни встречать таких добрых, порядочных, сердечных, обязательных и надежных людей, как фрау Анни.

Кстати, жили мы в самой гуще немцев, в обычном немецком доме, с соседями-немцами, в полукилометре от здания консульства. (Такой порядок был скорее исключением из правила – во время последующей работы в Бонне, Париже и Берлине мы жили в более или менее крупных «дипломатических гетто».) В Лейпциге ни о какой самоизоляции не было и речи. На работу и с работы мы ходили пешком, иногда по дороге домой заходили в немецкую пивную, где подавали неплохое пиво («Radeberger» – оно не в пример другим сортам в целом благополучно пережило объединение). Естественно, начинались разговоры; мы расспрашивали, нас расспрашивали. Такая информация оказывалась подчас точнее, чем официальная. Точно так же наши разъяснения действовали убедительнее, чем газетные статьи.

В наш консульский округ входил Дрезден, об англо-американской бомбардировке которого я знал еще со времен учебы в МГИМО. Даже спустя 11 лет центр города лежал в руинах. Из рассказов выживших в те дни людей и сведений наших военных складывалась следующая картина. Воздушный налет на Дрезден, состоявшийся 13-14 февраля 1945 года, за два с половиной месяца до окончания войны, был одним из самых трагических событий ее завершающей фазы. Город находился сравнительно далеко от линии советско-германского фронта и лежал в стороне от направления главного удара Красной Армии, устремившейся к Берлину. Если налет англо-американской авиации 3 февраля на Берлин (более 22 000 погибших) имел какое-то военное значение в плане деморализации частей вермахта, сконцентрированных для обороны столицы рейха, то авиаудар по Дрездену был начисто лишен такого значения. В Дрездене не было ни военной промышленности, ни значительных сил вермахта, зато было около полумиллиона беженцев с территорий, занятых советскими войсками.

Авиаудар по Дрездену не был согласован с командованием Красной Армии; он был произведен исключительно по инициативе западных союзников. «Политкорректные» германские историки стараются либо не акцентировать внимания на этом обстоятельстве, либо утверждают, что советские военные просили предпринять «акции устрашения» в тылу немецких войск. На самом деле советское командование было заинтересовано в разрушении предприятий военной промышленности, нарушении немецких коммуникаций за линией фронта, уничтожении живой силы вермахта и просило союзников именно об этом. Воздушные удары по перенаселенным городам не отвечали пожеланиям советских военных. Сами англичане и американцы видели в ударах по городам «акт возмездия» за германские бомбардировки Великобритании в 1940 году («Битва за Англию») и выдавали их за средство подорвать моральный дух защитников рейха. Однако гибель гражданского населения не облегчала советского наступления на Берлин. Скорее наоборот – она подкрепляла утверждения геббельсовской пропаганды о том, что целью антигитлеровской коалиции является истребление немцев как нации.

Вечером 13 февраля 1945 года над Дрезденом появилась первая волна британских и канадских бомбардировщиков типа «Ланкастер». Их бомбы обрушились на исторический центр города, где начался так называемый «огненный смерч», в котором горит асфальт, плавится железо и превращается в прах камень. После полуночи 14 февраля подошла вторая волна самолетов, которые бомбили жилые районы, остававшиеся до того незатронутыми. В огне гибли пожарные команды и медики скорой помощи. Была полностью нарушена подача электроэнергии. В полдень третья волна сбросила еще 783 тонны бомб. «Огненный смерч» стал неуправляемым. Он продолжался четыре дня. От пожара не было спасения ни в бомбоубежищах, ни на берегу реки Эльба. Точное число жертв среди гражданского населения так и не удалось установить. Предполагается, что оно составляет не менее 245 тысяч человек. Исторический центр столицы саксонских королей с его всемирно известными дворцами и музеями («Цвингер») был полностью разрушен и выгорел дотла.

«Флоренция на Эльбе», как на протяжении веков называли Дрезден, перестала существовать. Дрезденский «огненный смерч» стал провозвестником атомного ада Хиросимы.

К 1956 году, когда я впервые посетил Дрезден, завалы в центре города были расчищены, но остовы домов продолжали стоять – настоящий лунный пейзаж. Не хватало денег и рабочих рук; в первую голову нужно было жилье. В последующие годы власти ГДР восстановили практически все, что было разрушено в 1945 году. В том числе «Цвингер», в котором размещена знаменитая Дрезденская галерея с «Сикстинской мадонной» Рафаэля. Развалиной оставался лишь храм Девы Марии (Frauenkirche), который решили оставить в таком состоянии как напоминание о войне (в Западном Берлине с такой же целью не стали восстанавливать храм Поминовения, Gedächtniskirche, в самом центре города). После присоединения ГДР к ФРГ храм Девы Марии был реконструирован по старым чертежам, и сейчас посетители Дрездена могут вновь любоваться этим изумительным памятником германского зодчества.

Не прошло и полугода с момента нашего приезда в Лейпциг, не успели мы еще как следует приспособиться к совершенно непривычной для нас обстановке, как осенью 1956 года грянули венгерские события. В ноябре дело в Венгрии дошло до реального применения вооруженной силы. Жители ГДР (и мы вместе с ними) были благодаря истерическим передачам западногерманских радиостанций в курсе всех деталей происходившего. Тогда граница между обоими германскими государствами была по большей части чисто номинальной. В Берлине границы между западными секторами и восточным сектором вовсе не существовало. Что уж говорить о «границах» в радиоэфире! Глушить «вражеские голоса», как это происходило в СССР, здесь было бесполезно – нечего и думать перекрыть работу радиостанций целого государства. О возможности нового 17 июня никто не говорил вслух, но о ней все помнили. В период пика венгерских событий ночью по улицам Лейпцига стали демонстративно ездить бронетранспортеры Группы советских войск в Германии – «для профилактики». Впервые ночной грохот успокаивающе действовал на меня и моих коллег – и не только на нас. Беспорядков в ГДР не случилось, однако настроение людей оставалось неважным. Мы с женой сами слышали во время посещений киносеансов в городе, как выходящая из кинотеатров немецкая молодежь выкрикивала: «Russen raus!» («Русские вон!»).

[20] Видимо, автор имел в виду Группу советских войск в Германии (ГСВГ).

[21] Большаков В. Тот самый август. Заметки очевидца событий 1968 года в Чехословакии // «Литературная газета», 30 июля – 5 августа 2008.

[22] Фурсов А. «Неизвестный 68-й. 40 лет назад в разгар Пражской весны войска пяти стран – членов Организации Варшавского договора вошли в Чехословацкую Социалистическую Республику // «Литературная газета», 6-12 августа 2008.

[23] Ключевский В.О. Сочинения в девяти томах, т. I: Курс русской истории, часть I. M., 1987, с. 62.

[24] Третьяков В. Фальсификация есть – истории нет // «Известия», 23 июля 2009.

[25] В те времена Институт международных отношений еще не был «элитным вузом», хотя в нем и тогда учились отпрыски высокопоставленных деятелей (в частности, дочь В.М. Молотова). Подавляющее большинство моих сокурсников были нормальные дети нормальных родителей; многие, как и я, из провинции. Среди студентов были также участники Великой Отечественной войны, благодаря которым мы многое узнали о суровых реальностях ратного подвига советских людей.

[26] Среди западногерманских экономистов существует мнение, что слабость народного хозяйства ГДР была изначально связана с тем, что ей пришлось целиком принять на себя бремя репараций с Германии в пользу СССР и Польши, в то время как ФРГ сумела «отсидеться в сторонке». По подсчетам бременского экономиста Арно Петерса, на 31 декабря 1953 года (когда СССР и Польша отказались от взимания репараций) сумма выплаченных большой и сильной ФРГ репараций достигла 2,1 миллиарда немецких марок, в то время как репарационные платежи слабой и маленькой ГДР за тот же период составили 99,1 миллиарда немецких марок, то есть в 50 раз больше (см.: Klaus von Dohnanyi. Das deutsche Wagnis. Uber die wirtschaftlichen und sozialen Folgen der Einheit. Berlin. 1991, S. 63).