Письма для ДАМ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

(Глава третья, в которой герой находит мужество обратиться напрямую — туда…)

Уважаемый Дмитрий Анатольевич!

Неслыханная тайна мне открылась в сумерках, когда далекое шоссе тихой сапой заползло в комнату. Все, что я пишу здесь, по большому счету, для Вас. Вы, Дмитрий Анатольевич, мой главный читатель. Заметьте, так полагаю не только я, но и Шуша — дикий вьюн, укутавший дачу. При слабейших дуновениях ветра он разговаривает, тихо, как рыба, и мне становится страшно. Если начистоту, то Шушу я все-таки выдумал, но неспроста: еще В. Пелевин отметил, что для настоящей веры необходимы как минимум двое, ибо вера одного человека называется шизофренией.

Шуша — второй.

Чего скрывать, что мое решение относительно Вас не было таким уж неоспоримым…

Иногда по ночам мне снится Путин (попрошу без сцен!). В последний раз, брутально раздвинув колени, он сидел на березовом пеньке в ожидании нудного выступления перед молодежью и курил сигареты марки «Сонора». Потом-то я догадался, что сигарет таких не бывает, и Путина — тоже. С тех самых пор совесть моя перед Вами абсолютно чиста, а помыслы чисты — среди прочего.

Чтобы люди не подумали о нас дурно (ну, Вы понимаете, куда это я клоню…), я расскажу о литературном труде. Не стоит здесь придыхать старой маркизой — заявить о себе как о писателе так же постыдно, как сказать во всеуслышание: «Я — президент!». Всегда есть кто-то талантливее, успешнее, всегда мучают профессиональные сомнения. А еще эти жуткие-жуткие комплексы — они просто вымораживают.

Взять хотя бы Вас, Дмитрий Анатольевич…

Разложи, как стираные простыни, Ваши инициалы, и из них соберется глагол будущего времени «ДАМ». Знаю-знаю, как подтрунивали над Вами ребята в институте. Как в бессоннице Вы слонялись из угла в угол, вопрошая судьбу: «Почему меня не назвали Борисом, ведь „БАМ“ звучит куда серьезнее и к тому же имеет исторические отсылки?». Однако исправить что-то было нельзя, приходилось смиряться. Шли годы, Вы взрослели, грубели, поднимались вверх по карьерной лестнице, и постепенно глагол будущего времени «ДАМ» наливался для Вас все большим содержанием. Типа яблочка.

От писателя тоже ждут чего-то мощного… Читатели/друзья/любовницы ценят качество и настаивают, чтобы каждый следующий текст во сто раз был лучше предыдущего. (Они не со зла, но как бесит!) Их потребности растут быстрее нашей экономики, и приходится изредка, как бы невзначай, имплантировать фамилии приятелей в ткань произведений. Звучит по-медицински, не правда ли? Но чего роптать — иначе можно распрощаться с приглашениями на шумные вечеринки и попойки. Жить без попоек — скучно и одиноко, Дмитрий Анатольевич.

Себя же я этой ночью поймал на том, что могу смело именоваться писателем, когда не занят делом. Во все остальное время (увы, его достаточно) внутренний литератор мается и не дает толком клеить девчонок. Так, я всегда верно чувствую, какое мгновение жизни прочно застрянет в груди, а какое улетучится; и предвижу я всегда чуть раньше самого мгновения. Еще, покоцаную Галей и презервативом судьбу я проживаю болезненно, и даже редкие узоры счастья — не более чем материал для рассказа или эссе. Кто-то ведь должен приводить их в читабельный вид, да?

Тем и занимаюсь, Дмитрий Анатольевич, на том и стою.

Интересно, а случалось ли Вам паясничать перед зеркалом и с суровым выражением лица на разные лады произносить: «Я — глава государства, я, черт возьми, — Президент Российской Федерации»? Мне, лирическому герою, кажется, о да! Эту фишку впервые высмеял Роберт де Ниро в фильме «Таксист». Минуло столько дней, но не верится до сих пор: как это я — да мировой лидер?

Есть отличный способ расправиться с этим пустяком: заведите вьюн, назовите его как-нибудь по-дурацки, например, Шушей. Как Ваше дитя и выдумка Шуша поверит во все, что прикажете. Главное тут не тушеваться, так как вера одного человека, по замечанию В. Пелевина, — психическое заболевание — шизофрения.

Будем же здоровы, Дмитрий Анатольевич, успехов нам обоим и счастья.

Счастье

(Глава четвертая, в которой герой хвастает владением иностранным языком, который — на уровне Intermediate)

Сидеть на даче безвылазно — тошнотно. Потому раз в неделю я поднимаю задницу с вольтеровского кресла и еду в Москву заниматься английским. По такой-то жаре, представьте! Недавно с преподавательницей мы обсуждали happiness (счастье, по-нашему). И она — очень милая дама — крайне смутилась, когда я заявил, что вообще-то горемычен. Перед ней лежал лист с заданием, где надлежало поставить галочки над цацками, способствующими счастью: «money», «good job», «good car», «big house» etc. Лист как бы невзначай она сунула обратно в сумку, а оставшийся урок мы посвятили сорокалетнему разносчику газет Джефу.

Потому что больно. Потому что счастье так пронзительно, ошпаривающе (так невербально), что даже не длится. Оно — в божьей коровке, в бородавке на безымянном Галином пальце — когда-то мной расцелованной, а теперь, скорее всего, выжженной доктором; в ознобе, когда женщина идет сквозь снегопад и одна на свете знает, что в ее утробе — постоялец; в иконе Рублева, где грудного Спасителя, конечно, распнут, но Он все-таки сгибает под одежей ножку — как в па.

(Действительно, давайте лучше о Джефе…).

В фильме Тарковского «Зеркало» герой спрашивает героиню: «Тебе кого больше хочется: мальчика или девочку?». И она, естественно, не отвечает — закусывает губу, смотрит в небо. Звучит музыка. Я здесь всегда трясусь (да, Дмитрий Анатольевич, я бываю истеричен), у меня уверенность, что ее грудь наливается молоком под платьем, и это — все равно что пропотеть миррой. Скорее всего, Терехова не испытывала ничегошеньки подобного, лежа на сырой летней земле, но если материнство и можно измерить, то это — the top, absolutely (она — Мария, по-нашему).

Счастье табуировано, затерто, спрятано за семью печатями от президента. Трудно быть публичным человеком и при этом иметь лицо дауна. А счастливые — всегда как дауны, разве что слюни не пускают. Но мне хочется пожелать нам этих невыносимых приступов…кочевряжиться, быть беременной под снегопадом, стать бородавкой на чьем-то пальце. Наверное, радость эту сопроводит позор, и в конце концов нам объявят импичмент.

Выгонят из града. Или выжгут. Ну и что!

…зато мы никогда не станем тем парнем Джефом, который дебил без причины.

Сгибает ножку.

Яблочная боль

(Глава пятая, в которой герой — сущий дитятя)

— Все картины здесь мои, — хвастает сестра перед соседкой! — И «Бабочки», и «Мыша», и «Букет», и «Мама». Только тетенька не моя, ее кто-то другой рисовал.

Еще бы! «Тетеньку» рисовал (чего уж мелочиться — живописал) Леонардо да Винчи, зовут ее Мадонна Литта, и она — МОЯ. Исторически сложилось так, что оригинал произведения выставляется в Эрмитаже, а на павлово-посадской даче экспонируется репродукция. Не по-другому. Зато дороже этой зеленоватой подделки для меня полотна не сыскать, и рыдать я готов только по этой «тетеньке». Не иначе как так.

Мне восемь или уже побольше. Третий день не перестают дожди. Вялые, глухие. Вчера ток не отключали (странно это!), но бабушка на всякий случай дернула телевизор из розетки — собиралась гроза. И как в воду глядела. Нас всех разбудил сильный-пресильный удар, раскатистый. Папа выбежал на улицу, как был выбежал, в одних трусах. Промок, конечно. Сказал, молния в яблоню шандарахнула. Всю ночь я ворочался, ворочался все, с боку на бок вертелся, идти хотел на дерево глядеть — как это в него попало, и осыпались ли яблоки. Но с утра бабушка не пускает меня на улицу, пугает простудой. Я божусь, что галоши надену и плащ-дождевик, хоть тот и розового девчачьего цвета, — все равно надену. Просто, говорю, на яблоню посмотрю и вернусь, я ведь никогда не видел… Насупилась бабушка, но «что с тобой делать?». А нечего со мной делать — отпускает «НА МИНУТОЧКУ». Минуточки хватит, куда уж больше. Великая у меня бабушка, классная!