Фашизм: критика справа: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В заключение приведём несколько соображений относительно того, как проявил себя фашизм на международном уровне — в плане заключения политических союзов. Прежде всего, укажем на возможные альтернативы развития внешней итальянской политики, приведшей к сближению Италии с Германией, возникновению Оси Рим-Берлин и, наконец, к заключению «Трёхстороннего Пакта» в начале мировой войны.

Даже у тех, кто в принципе не разделяет антифашистских воззрений, в этом отношении чувствуется некий комплекс. Нет смысла скрывать, что в Италии — за исключением высших дипломатических кругов — идея сближения с Германией не пользовалась популярностью. Отчасти это было вызвано влиянием прежней идеологии, до той или иной степени охватившей все слои населения. Согласно особой «отечественной истории» либерально-масонского приготовления, проникнутой идеями эпохи освободительного движения, немец (помимо прочего, отождествляемый с австрийцем) считался извечным врагом итальянского народа (эта история в своих мистификациях умудрилась приписать «национальное значение» даже восстанию коммун против Священной Римской Империи и ее представителя Фридриха I). Однако, второй и более существенной причиной стала нетерпимость итальянской «материи» к «форме», которую пытался придать ей фашизм.

Мы уже говорили о фактическом родстве Спарты, древнего Рима и германских племен с точки зрения мировосприятия и типичных добродетелей. С другой стороны, нельзя отрицать очевидного различия между романским и «латинским» — в частности «итальянским» — темпераментом, образом жизни и мировоззрением. Поэтому, обращение фашизма к римскому символу, желание сделать его орудием политического и этического воспитания, естественно привело к пересмотру как «латинского», так и антинемецкого мифа. Говоря о первом, Муссолини позволил себе использовать такое выражение как «братства ублюдков», что до второго, то он не мог не видеть, что такие черты как дисциплина, порядок, военная выправка, любовь к авторитету и суровость, свойственные центрально-европейским народам и особенно пруссачеству, роднили их с древними римлянами в изначальный и лучший период их существования и, одновременно, существенно отличались от тех, которые возобладали в латинских народах, а следовательно, и в итальянцах. Типичными для последних были скорее индивидуализм, недисциплинированность, поверхностность, мелкобуржуазная мораль. Именно эти черты считались характерными для лубочной Италии для туристов, с её мандолинами, гондолами, музеями, руинами, «Sole mio» и прочими атрибутами, хотя наряду с ней существовала другая Италия, где вдали от праздного взгляда продолжали жить трудолюбивые, верные древним обычаям люди[34].

Итак, с точки зрения идеалов наличие внутреннего сродства было неоспоримо. Поэтому призыв к «романизации» и фашизации нации (последняя в данном случае обретала бы положительный характер, естественно, с учётом сделанных нами ранее оговорок) в сущности был равнозначен требованию придать ей до определенной степени прусскую форму. Итальянская история знает примеры подобной политической ориентации — мы имеем в виду гибеллинство, приверженцами которого был Данте и большинство итальянской знати того времени. Поистине удивительно, что в период образования Оси фашизм не воспользовался гиббелинским мифом. Возможно, этому воспрепятствовали социальное происхождение и воспитание Муссолини и его ближайших соратников.

Как бы то ни было, из вышесказанного следует, что дипломатические связи с Германией, приведшие к возникновению Оси Рим-Берлин, могли бы иметь более прочную идейную опору, не зависящую от исторической конъюнктуры[35]. Одновременно это проясняет скрытый смысл той нетерпимости и неприязни к сближению с Германией, доходящей до прямого противодействия, которую выказала определенная часть «итальянской расы» и даже отдельные фашисты (типичный пример: Галеаццо Чиано). Впрочем, не будем излишне односторонне истолковывать события. Само собой, сближение Италии с Германией было вызвано также наличием конкретных общих интересов, обоюдной симпатией двух «диктаторов», сродством фашистского и национал-социалистического движений в смысле их тяготения к популизму, относительно чего мы уже высказали наше суждение. Но это не отменяет сильнейшего впечатления, которое оказала на Муссолини сохранившаяся и в гитлеровской Германии преемственность с прежней традицией, этикой и концепцией германо-прусского государства.

С другой стороны, сама природа доктрины и мировоззрения, утверждаемых фашизмом, делали его естественным противником как мира европейских демократий и капитализма (высшим олицетворением которого были США), так и коммунистического мира в лице советской России — или, говоря современным языком, — как Запада, так и Востока. Поэтому, в принципе позиция, занятая Италией во время Второй мировой войны, логически вытекала из идеологии фашизма и утверждаемых им ценностей. Теоретически по этому поводу нет никаких возражений.

Соображения другого рода, которые можно было бы привести касательно войны, выходят за рамки нашей темы. Мы уже говорили, что нельзя по итогам войны судить о реальной ценности идеологии, которая привела Италию к участию в войне на стороне Германии, под знаменем трехстороннего сотрудничества. Однако, вполне правомочен вопрос о правильности ведения самой войны, в том числе в смысле реальной оценки собственных возможностей и наличия чувства меры, что относится как к Италии, так и — в большей мере — к Германии. Естественно, всяк задним умом крепок. В то время, после краха западного союзнического фронта, когда только Великобритания продолжала оказывать почти безнадёжное сопротивление в предчувствии скорого поражения, мало кто сомневался в победе Германии и мог предугадать, что Италия, вступив в войну, окажется втянутой в события, на ход которых Муссолини не сможет оказать ни малейшего влияния.

(Кстати, не надо забывать, что Муссолини до последнего момента пытался избежать второй мировой войны, выступив с инициативами, которые, к сожалению, не нашли должного отклика и были отвергнуты, прежде всего, Францией. Стоит помнить и о том, что он же предлагал заключить «Четырехсторонний Пакт» (между Германией, Англией, Италией и Францией), который мог бы оказать серьёзное влияние на весь ход последующих событий, если бы не натолкнулся на эгоизм, идеологические предубеждения и узость взглядов других партнеров).

Кроме того мы полагаем, что хотя с идеологической точки зрения фронты мировой войны в целом выглядели логично, это не оправдывает проявленного Гитлером отсутствия чувства меры, его фанатизма и самой настоящей мегаломании, которые привели к столь гибельным результатам. Реальной первопричиной войны стала именно его одержимость мифом народа-расы, который он жаждал объединить в едином Рейхе во главе с единым Фюрером («Ein Volk, ein Reich, ein Führer»). Вполне вероятно, картина современной Европы была бы совершенно иной, если бы Германия ограничилась возвращением позиций, утраченных после поражения в первой мировой войне и вернув себе статус великой европейской державы, сумела бы соблюсти чувство меры в своём подъеме и экспансии. Если бы она, не забывая о непримиримых противоречиях, повременила бы с началом войны, ей не пришлось бы воевать с единой коалицией (возникшей именно благодаря неосмотрительным действиям Гитлера) тех сил, с которыми при более благоприятном стечении обстоятельств можно было бы справиться по одиночке.

Однако события пошли в направлении, наиболее желательном для тех, кто, как в Германии, так и в Италии горячо жаждал военного поражения своих наций, поскольку оно означало падение соответствующих режимов[36]. Многие события итальянской войны, наводят на горькие мысли о том, насколько их неподготовленность и непродуманность со стороны верховного командования, были вызваны саботажем или даже изменой.

Впрочем, если вы не являетесь принципиальным антифашистом, то подход должен быть совершенно иным. Прежде всего, не следует исключать возможности исправления недостатков, присущих, как фашизму, так и национал-социализму, в случае выигрыша войны. Залогом этого очистительного действия могли бы стать бывшие фронтовики. Вернувшиеся на родину ветераны первой мировой войны в ответ на царившую тогда общественно-политическую атмосферу положили начало новому движению. Точно также люди, закалённые новой войной, могли бы обновить кадры режима, исправив его отрицательные стороны, но сохранив в неприкосновенности основные идеи.

Развёрнутая в невиданных прежде масштабах послевоенная пропаганда стремится представить все события предшествующего периода как позорную страницу истории, безустанно талдыча о страшных застенках Гестапо или Овра, концентрационных лагерях и т. п., бесконечно преувеличивая, незаконно обобщая или даже попросту выдумывая всякие ужасы, пригодные для этой цели. Прежде всего, это касается Германии. Мы вовсе не склонны идеализировать режимы того времени и охотно согласимся с тем, что многое в них заслуживало сурового осуждения. Но не бывает революции или войны без тёмных сторон и непонятно, почему только Третий Рейх должен нести ответственность за злодеяния, в которых в не меньшей, если не в большей степени повинны зачинщики европейских религиозных войн, Французской революции или большевистского мятежа и последующего советского режима, о чём заинтересованные лица, естественно, предпочитают умалчивать. Метод приписывания противнику всех ошибок и преступлений, скрывая или отрицая при этом свои собственные, хорошо известен. Но никогда прежде он не использовался столь нагло и систематически как во время и после второй мировой войны.

Итак, учитывая сказанное нами о возможности исправления и нормализации системы, следует сказать, что никакая цена не показалось бы слишком высокой, если бы война чудом (учитывая чудовищную диспропорцию материальных сил к концу войны) закончилась бы победой. Представим себе следующую картину: вместо коммунизации европейских стран за «железным занавесом» и холодной войны между «Востоком» и «Западом», которая худо-бедно идёт по сей день — общий кризис коммунизма, который со всей вероятностью последовал бы за падением советской власти в России; вместо современной Западной Европы, униженно заискивающей перед американскими президентами в страхе за свою безопасность, присмиревшие США, устранённые из европейской политики; уменьшение господства Англии, положение которой, однако, несмотря на потерю отдельных колоний, было бы не столь плачевным, как положение «победоносной» Великобритании, ставшей свидетелем распада собственной Империи (то же произошло с «победоносной» Францией); вместо нового крупного и крайне опасного очага мировой крамолы в Азии — предотвращение коммунизации Китая в результате победы Японии; сохранение европейской гегемонии за счёт обуздания повстанческого движения цветных народов, ибо никогда при «Новом Ордене», образованном во имя идей, отстаиваемых странами Оси, не развился бы противоестественный психоз антиколониализма и взбунтовавшиеся цветные не могли бы рассчитывать на поддержку со стороны Советов. Не обязательно становится «фашистом», достаточно быть человеком правых убеждений, свободным от современных предрассудков, чтобы охватив мысленным взором нарисованную нами картину, подвести итог и адекватно оценить дистанцию отделяющую её от того печального зрелища, которое представляет собой современный мир.

Мы подошли к концу нашего исследования. Надеемся, несмотря на его краткость, нам удалось указать основы для критической оценки структур и значения фашизма, рассматриваемых с точки зрения, отличной как от одностороннего его восхваления, так и от априорного поношения. Существенным для нас было введение критериев, позволяющих выйти за ограниченный горизонт, свойственный обоим вышеуказанным подходам.

В связи с этим воспользуемся случаем подчеркнуть исключительность «чрезвычайных» законов против фашизма и его пропаганды, действующих в Италии по сей день, пусть даже в несколько измененном виде.

Мы не отрицаем, что «демократия» имеет право на самозащиту при помощи законодательных мер, но только в том случае, если под «демократией» понимают определенную процессуальную политическую форму, а не однозначную догматическую доктринальную систему. Иначе, учитывая множество самых разнообразных толкований «демократии», мы сталкиваемся со странным противоречием. Сколь бы ни казалось парадоксальным, демократическая «свобода мнений» обязана признать законность исповедания и защиты антидемократических идей, ибо в противном случае она сама становится насильственным, тираническим режимом, пусть и с обратным знаком. (Впрочем, многие отмечали, что ни один режим не является столь нетерпимым и фанатичным, как тот, который провозглашает «свободу»).

Демократия, как метод, имеет право бороться лишь с практической деятельностью, направленной на захват власти в государстве путём прямого насилия. Если бы упомянутое законодательство, преследуя как преступление возрождение фашистской партии, руководствовалось бы этим правилом, нам нечего было бы возразить (но не надо забывать, что в Италии фашизм пришел к власти законным путём — Муссолини получил бразды правления от монарха, также и в Германии нацизм добился успеха, победив на выборах).

Однако, обсуждаемое законодательство направлено не только на подавление определённых внешних проявлений (фашистское приветствие, чёрные рубашки, фашистские гимны и т. д.), но также расценивает как преступление «апологетику фашизма». Это — юридический абсурд, назначать наказание, не определив состава преступления — в нашем случае не дав предварительно чёткого определения «фашизма». Впрочем, отсутствие такового отчасти связано с фактической невозможностью. Читателю, следовавшему за нами до данного момента, совершенно ясно, что стремление осудить и окончательно искоренить фашизм равнозначно одновременному осуждению идей и принципов, присущих не исключительно фашизму, но сыгравших значительную роль во многих предшествующих системах. Пришлось бы признать «фашистскими» большинство государств, существовавших с древнейших времен, основанных на принципе авторитета и иерархии и не допускавших ничего подобного абсолютной демократии, либерализму или социализму.

Серьёзное законодательство по самозащите демократии, дабы не нарушить логики и не впасть в явное сектантстве, должно начать с общего определения системы, конституционно для неё неприемлемой, частным случаем которой является «фашизм» (точнее отдельные стороны фашизма) и каковую, если угодно, можно назвать «тоталитарной» в указанном нами отрицательном смысле. Это определение должно иметь строго системный и объективный характер, без навешивания ярлыков. Однако, совершенно очевидно, что подобного рода законодательство в первую очередь ударило бы по коммунизму и привело бы к немедленному роспуску и запрету компартий в демократических государствах. Именно так поступили в США и поначалу в ФРГ.

Италия, приняв законодательство против фашизма, не сделала того же по отношению к коммунизму и коммунистической пропаганде (хотя известно, что в Италии компартия является активной организацией, занимающейся пропагандой, обладающей складами оружия, сетью «ячеек», пользующейся иностранным финансированием и так далее, что явно требует принятия куда более серьёзных мер, нежели против устрашающего «возрождения фашистской партии»). Это свидетельствует о специфической направленности данных законов, обусловленной не строго юридическими соображениями, но партийными пристрастиями. Практически демократия попала под влияние левых сил и коммунистов, которые, как говорилось ранее, в тактических целях готовы воспользоваться ей для её же ниспровержения в будущем, рассчитывая на невежество, загипнотизированность и низость её представителей.

В современной Италии это невежество оборачивается самой настоящей безответственностью, хотя казалось бы естественным признать необходимость организации национального движения в качестве противоядия против болезни, поразившей практические все национальные учреждения. Два выдающихся социолога Парето и Моска справедливо указывали, что в результате возникновения индустриализованного массового общества и усиления социальной сферы, современное государство почти лишилось средств для защиты своего авторитета, которыми оно располагало ранее. В чрезвычайной ситуации профсоюзы и аналогичные массовые организации трудящихся при помощи забастовок и саботажа способны настолько парализовать весь национальный организм, что не поможет ни вмешательство сил полиции, ни даже армии. Учитывая степень распространения в Италии коммунистической заразы, вполне очевидна необходимость создания национальным движением своего рода сети, охватывающей всю страну и способной быстро мобилизовать своих сторонников для оказания повсеместного (на заводах, в учреждениях, сфере услуг и т. д.) сопротивления в чрезвычайной ситуации. Первоочередной целью должна быть защита государства от развала и от подрыва его авторитета (даже если это «пустое государство»), а не отрицание того и другого. Вклад, который могло бы внести в решение указанной проблемы правое движение, похоже ускользает от глаз современных правителей демократической Италии (худшего политического класса из когда-либо бывших), подверженных психозу «фашизма» и способных лишь придумывать «чрезвычайные законы», поверхностность и односторонность которых мы показали.

Мы говорили в начале, что хотя в столь сжатом исследовании невозможно полностью изложить правую политическую доктрину, мы постараемся в ходе критического анализа выявить основные её предпосылки. Надеемся, что так и произошло. Однако возможно для многих результат покажется обескураживающим. Действительно дистанция, отделяющая принципиальную доктрину правых от существующей сегодня политической и идеологической реальности, выглядит едва ли преодолимой. Помимо вышеупомянутого национального движения, основной задачей которого является чуть ли не чисто физическая самооборона, где сегодня те силы, которые рискнули бы бескомпромиссно отстаивать указанные положительные стороны фашизма — с особым упором на монархическую, аристократическую и иерархическую идею — выявленные нами путём отделения отрицательных аспектов и соответствующей интеграции.

Учитывая сложившуюся ситуацию, критический анализ, подобный предпринятому нами в данной работе, имеет чисто теоретическое значение и может быть интересен лишь постольку, поскольку не только в Италии, но и во всей Европе такого исследования — не связанного партийными пристрастиями и конъюнктурными соображениями, но опирающегося на почти забытые идеи высшей традиции — до сих пор не было. С практической точки зрения ситуация может измениться лишь, если вместо окончательного развала, достигнутого силами мировой крамолы при помощи средств, предоставленных в их распоряжение демократическим законодательством, наступит подлинный кризис, который вызовет реакцию со стороны национального организма, подобно тому как в индивидуальном физическом организме при смертельной угрозе внезапно пробуждаются казалось бы уже угасшие жизненные силы. Тогда единственной альтернативой, предугаданной ещё Доносо Кортесом и упомянутой нами чуть ранее, останется выбор между «абсолютными отрицаниями» и «высшими утверждениями». На сегодняшний же день бесполезно искать в нашей работе каких-либо особых практических намерений.

В качестве заключения нам хотелось бы вкратце перечислить важнейшие черты государственного строя, который мог бы возникнуть из движения «фашистского» типа, если бы тому удалось преодолеть все колебания и путаницу, свойственные движениям прошлого, в указанном нами положительном, то есть правом смысле. Однако, следует помнить, что мы исходим здесь не из фактической действительности, которую представлял собой итальянский фашизм и схожие движения других стран в их неповторимой «историчности». Ценность и актуальность имеют скрытые возможности «фашизма», то есть — как было удачно подмечено — то, чем «он мог и должен был быть» в случае реализации определенных условий.

Первой характерной чертой такого государства является решительная и бескомпромиссная позиция против всякой демократии и социализма. Пора положить конец глупой недальновидности, трусости и лицемерию тех, кто безостановочно талдычит о «демократии», пропагандируя и восхваляя её. Демократия — это регрессивное, сумеречное явление.

Настоящее государство должно быть направлено как против капитализма, так и против коммунизма. Его средоточием должны стать принцип авторитета и трансцендентный символ верховной власти. Самым естественным олицетворением данного символа является монархия. Потребность в высшем освящении данной трансцендентности имеет основополагающее значение.

Монархия вполне совместима с «легитимной диктатурой», в соответствие с древним римским правом. Монарх может даровать (обязательно на основе лояльности) исключительные права человеку, обладающему особыми качествами и подготовкой, на время чрезвычайной ситуации или для решения особых задач.

Возможна система «авторитарного конституционализма», которая включает в себя преодоление детерминизма и мифологии так называемого «правового государства». Право не возникает из чего-то готового и не подверженного изменениям. В основе всякого права лежат отношения силы. Власть, из которой рождается всякое право, обладает правом вмешательства для устранения и изменения действующих структур в случае необходимости, свидетельствуя тем самым, что политический организм сохраняет волю и высшую власть, что он не утратил живой души, превратившись в нечто абстрактное и механическое.

Государство это первичный по сравнению с нацией, народом и «обществом» элемент. Оно (вместе со всем, принадлежащим политическому уровню и политической реальности) определяется преимущественно на основе идеи, а не натуралистических и договорных факторов.

Не договорные отношения, но узы верности и послушания, свободного подчинения и чести составляют основы настоящего государства. Ему не ведомы демагогия и популизм.

[34] См. по этому поводу уже упомянутую нами ранее книгу «Люди и руины».

[35] Подобные соображения могли стать основой сближения для заключения Трехстороннего Пакта, если рассматривать японцев, (в прошлом) как нацию прямых наследников Империи божественного права, самураев (воинская знать) и их этики. Однако, это было довольно сложно, учитывая большие различия в расе, истории и среде.

[36] Среди них — Бенедетто Кроче. Противник выступления Италии в первой мировой войне против Германии (он говорил тогда, что против Германии могли воевать лишь «слабоумные») и поклонник Гегеля, философа авторитарного прусского Государства, он, в дальнейшем не постыдился заявить в публичном выступлении о том, что желает победы врагу и даже ей способствует «мыслью, чувством и действием», подтвердив, что союзники вели не «просто войну политических и экономических интересов, но религиозную войну (sic!)» — которую генерал Эйзенхауер не побоялся назвать «крестовым походом» в Европе. Был лишь один маленький изъян — среди союзников фигурировал, и даже сыграл решающую роль в исходе войны, Советский Союз, атеистический и намеренный сражаться со всякой религией как «опиумом для народа» и «контрреволюционным» фактором. После крушения, Кроче, как и многих других антифашистов постигло горькое разочарование, о чём естественно умалчивают сегодня те, кто превозносит Кроче-антифашиста.