Фашизм: критика справа: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Строго говоря, проблема имела тройной аспект: во-первых, выборного принципа вообще, во-вторых, принципа представительства и, наконец, политического принципа иерархии. Хотя фашизму удалось решить проблему лишь частично, с нашей точки зрения предпринятые им меры заслуживают положительной оценки.

Сегодня мы привыкли увязывать принцип представительства и саму концепцию парламента исключительно с системой абсолютной демократии, основанной на всеобщем равном избирательном праве. Однако, это право абсурдно и порождено, прежде всего, индивидуализмом, который в сочетании с чистым критерием количества, числа определяет современную демократию. Мы говорим об индивидуализме в отрицательном смысле, для которого индивид является абстрактной, атомистической единицей, а не «личностью» (то есть существом, обладающим особым достоинством, особым качеством и отличительными чертами). Равенство голосов отрицает и умаляет достоинство личности, поскольку голос великого мыслителя, князя церкви, выдающегося юриста или социолога, крупного полководца уравнивается с голосом безграмотного ученика мясника, полуидиота или первого встречного, легко поддающегося влиянию толпы или голосующего за того, кто ему платит. Какой может быть «прогресс» в обществе, где подобное положение дел считается вполне естественным? В лучшие времена эта нелепая система вызвала бы лишь насмешки или изумление.

По самой своей природе принцип демократического представительства не способен обеспечить главенства общего интереса, особенно в том случае, если он имеет трансцендентное, «политическое», а не «социальное» содержание; последнее противоречие было разъяснено нами чуть выше. Индивид может иметь лишь частные, в лучшем случае групповые интересы. Кроме того, учитывая нарастающий материализм современного общества, эти интересы обретают всё более экономический, физический характер. Следовательно, тот, кто желает заручиться поддержкой «большинства», то есть количества, вынужден подчиняться соответствующим условиям и отстаивать (хотя бы для видимости) в своей предвыборной программе — как личной, так и партийной — низшие интересы.

Более того, в системе парламентской демократии всевозможные индивидуальные и социальные интересы, сами по себе не имеющие политического характера, подвергаются «политизации». Демократические партии не ограничиваются ролью простого представителя групповых интересов. В тактических целях они вступают в соперничество или состязание на звание лучшего защитника интересов той или иной группы избирателей, однако, на деле каждая из них имеет своё политическое измерение, то есть собственную идеологию. Они не признают высших потребностей или интересов, действуют в «пустом государстве», стремясь лишь к захвату власти, что приводит к крайне хаотичной и неорганичной ситуации.

Политическая прибавочная стоимость наиболее ярко проявляется в либерально-демократическом тезисе, согласно которому многопартийность является гарантом свободы, поскольку якобы столкновение мнений, «дискуссия» позволяют выбрать без принуждения наилучшее решение. Бессмысленность подобного утверждения совершенно очевидна, если в парламенте или тем более в «Палате депутатов» действует тот же чисто количественный критерий равного голосования. В результате, после «дискуссии» решение всегда принимается простым большинством голосом и остаётся меньшинство, вынужденное подчиниться чисто количественному насилию. Многопартийность и плюрализм могут быть плодотворными лишь в консультативных рамках и при условии сотрудничества, то есть при наличии единых принципов и целей. Но поскольку сегодня каждая партия имеет собственную политическую прибавочную стоимость, руководствуется собственной идеологией, то вместо того, чтобы исполнять свою функцию в органичной системе, спаянной дисциплиной, все они озабочены тем, как бы «свалить правительство», то есть захватить власть в государстве в свои руки. Недаром они постоянно твердят о бескомпромиссной «политической борьбе»; борьбе, в которой именно при демократии хороши все средства.

Не следует смешивать представительскую систему как таковую и уравнительную, эгалитарную систему представительства на чисто количественной основе. В государстве, которое мы называем традиционным, также существовал представительский принцип, но в органичных рамках. Это была система представительства не индивидов, но «сословий», различных по своему влиянию и качеству. Соответственно ценность индивида зависела от его принадлежности к тому или иному сословию. Парламент (или иное учреждение подобного рода) как представительство сословий имел неоспоримую ценность, охватывая интересы всей нации во всём их богатстве и многообразии. Поскольку значение имела не чисто количественная сила сословий или иных частных групп, представленных в парламенте, но их роль и положение в обществе, наряду с представительским принципом спокойно уживался принцип иерархии. Особая атмосфера и ценности, присущие традиционному государству, автоматически исключали господство (достигаемое за счёт количества) интересов низшего уровня, неизменно преобладающих при современных абсолютных демократиях, вследствие неизбежной победы наиболее массовых партий. Приблизительное представление о существовавшей в традиционном обществе системе можно составить на примере Генеральных Штатов, парламента, некогда существовавшего в Венгрии и Австрии и основанного на принципе Ständestaat[23]. Это было характерное обозначение для качественной, многоступенчатой и органичной системы представительства. Корпорации, дворянство, духовенство, армия и прочие сословия, отражающие качественное деление нации, имели своих представителей, делом которых было совместное решение конкретных общенациональных задач[24].

Вышеизложенные соображения возвращают нас к крайне легко забытой действительности и позволяют адекватно оценить положительные стороны фашистской реформы системы представительства, которую в зависимости от избранной точки зрения можно назвать как революционной, так и контрреволюционной. Последнее определение приемлемо с учётом того, что парламентская система на неорганичной и количественной основе порождена непосредственно революционными идеологиями 1789 и 1848 гг. Фашистская корпоративная палата, в принципе, означала возврат к «сословной» представительской системе. Поэтому в целом она заслуживает положительной оценки.

Однако, имелись и некоторые отличия. Так, особое внимание уделялось «профессиональному» представительству, в соответствии с духом времени понимаемому преимущественно в техническом смысле. Впрочем, с другой стороны, это позволяло решительно устранить то, что мы назвали политической, или идеологической прибавочной стоимостью. Новый критерий «профессионализма», сужавший и сферу действия, и саму концепцию «корпораций», пришедших на смену партиям, способствовал также преодолению абсурдности демократической выборной системы, при которой некомпетентный политикан, оказавшись в парламенте, мог путём закулисных интриг и комбинаций пролезть в состав правительства даже в качестве министра или замминистра, не обладая ни необходимой подготовкой и образованием, ни практическим опытом. Должностное назначение на основе корпоративно-синдикалистского парламентского представительства позволяло избежать подобных ошибок, ибо оно зависело не от бесформенной и колеблющейся массы избирателей, но от решения узкого круга специалистов, которые выбирали наиболее подготовленную и сведущую в своём деле личность.

Помимо того фашистская реформа предусматривала смешанную систему, в которой выборы дополнялись утверждением сверху: «корпорация» выдвигала не одного, а нескольких кандидатов, из которых правительство делало выбор. Это позволяло учесть и иные критерии, в том числе политические, однако без ущерба основному принципу профессионализма. С этой точки зрения фашистская реформа имела продуманный характер и заслуживает одобрения. Вопрос же о практической реализации этих принципов, как мы уже неоднократно говорили, выходит за рамки настоящего исследования.

Наконец, основной задачей Корпоративной Палаты должна была стать не «дискуссия», но скоординированная работа, допускающая критику в технических и практических вопросах, но не в области политики. Однако это ограничение сферы деятельности, свойственное профессиональному представительству с неизбежным преобладанием производственных экономических интересов, требовало соответствующего законодательного закрепления иерархического принципа, как высшей инстанции, связанной с областью конечных целей. С отменой многопартийности и деполитизацией органов представительства требовалось сосредоточить чистый политический принцип на ином, вышестоящем уровне.

Образцом подобного устройства в государстве традиционного типа служил двухпалатный парламент, состоящий из Нижней и Верхней Палаты. В качестве примера из сравнительно недавнего прошлого можно привести английский парламент в его изначальном виде, с палатой общин и палатой лордов. В связи с указанной профессионализацией и корпоративизацией парламента, и практически полным отсутствием в современном обществе организованных «сословий», как носителей высших ценностей или традиций, подобное разделение представляется более чем необходимым. Ко времени прихода фашистов к власти в Италии существовали Палата депутатов и Сенат. Фашисты не отменили этого деления, но оставили практически без изменения «Верхнюю Палату» — Сенат который в целом сохранил прежний характер декоративной и неэффективной надстройки. Вышестоящей иерархической инстанцией по отношению к Корпоративной Палате мог бы стать Сенат, члены которого назначались бы исключительно сверху и преимущественно на основе их политических качеств, как представители «трансцендентного» измерения государства, а, следовательно, с учётом духовных, метаэкономических и национальных факторов. Основной задачей нового Сената должно было стать поддержание главенства «целей» над «средствами», то есть установление и утверждение естественной иерархии ценностей и интересов.

Но в этом отношении революционная преобразовательная сила фашизма остановилась на полпути. Сенат в основном сохранил лицо, данное ему традицией конца 18 — начала 19 вв., и практически бездействовал. Одной из причин стало чрезмерное количество различных учреждений: партийных иерархий вплоть до Большого Совета, притязающих преимущественно на политическую роль; монархических учреждений, сохранившихся от прежней Италии. К последним относился вышеупомянутый Сенат, а также Итальянская Академия. По идее, именно Академия должна была собрать в своих стенах представителей высших ценностей, задачей которых, в свою очередь, должно было стать активное утверждение этих ценностей, а не бесплодные академические изыскания. Все перечисленные учреждения необходимо было подвергнуть переоценке, сохранив или преобразовав одни из них, и распустив другие. В связи с этим напомним сказанное нами о необходимости создания «Ордена», который мог бы стать основным ядром Верхней Палаты. Тем не менее, учитывая нынешнее состояние Палаты Депутатов и нового Сената, где восторжествовал абсурдный избирательный принцип абсолютной демократии, с точки зрения идей парламентская реформа фашизма, несмотря на указанные недостатки, заслуживает положительной оценки.

Безусловно, к второстепенными и малозначительным сторонам фашизма следует отнести ложную идею «государства Труда» (к слову сказать, сохранившуюся в новой конституции демократического итальянского государства), концепцию «этического государства» (наставника для несовершеннолетних преступников) и ещё более сомнительную концепцию «гуманизма труда» (мы имеем в виду идеи Дж. Джентиле).

Действительно, устами самого Муссолини фашизм недвусмысленно заявил, что «корпорации являются средством, а не целью» (1934). Корпорация — это институт, посредством которого «в государство включается прежде чуждый ему и беспорядочный мир экономики» (1934), а политическая дисциплина дополняется дисциплиной экономической. Но корпоративизм не должен превратиться в некого «Троянского коня», некую маску, под прикрытием которой завершается штурм государства со стороны экономики, то есть происходит деградация и инволюция самой идеи государства. Именно к этому вёл так называемый «панкорпоративизм», представителями которого стали отдельные интеллектуалы вроде Джентиле, рьяно отстававшие эту идею на совещании в Ферраре в 1932 г. Схожих воззрений придерживались сторонники своеобразного корпоративного коммунизма (частично национализированная «частная корпорация») и те, кто настаивал на роспуске партии во имя создания чисто корпоративно-синдикалистского государства. Однако все эти тенденции не имели серьезных последствий в практическом плане.

В то же время, разрыв между политической и корпоративной областями не был преодолен и сверху, посредством национализирующего «тоталитаризма». Действительно, Муссолини считал, что помимо высокого идейного напряжения и введения «политической дисциплины наряду с дисциплиной экономической… что поставило бы долг над противоборством различных интересов», третьим условием для проведения в жизнь «полного, комплексного, интегрального корпоративизма» было тоталитарное государство (1933). Однако, он же говорил: «Корпоративная экономика многообразна и гармонична. Фашизм никогда не стремился свести всю ее целиком к наибольшему общему знаменателю, то есть передать всю национальную экономику в монополию государству. Корпорации дисциплинируют хозяйственную жизнь нации, и государство вмешивается лишь в область, связанную с обороной». Было чётко заявлено: «корпоративное государство — не экономическое государство», что следует понимать двояко: с одной стороны, корпорация не должна была стать средством централизующей национализации, с другой — орудием для штурма государства со стороны экономики.

Перейдём к рассмотрению корпоративного принципа в его социально-экономическом аспекте. В этом отношении фашизм также попытался восстановить традиционный принцип «корпорации», понимаемой как органичное производственное единство, не расколотое духом классовой борьбы. Действительно, корпорация в том виде, как она существовала в рамках ремесленничества до наступления крайней индустриализации, как и корпорации времён расцвета Средневековья (примечательно, что их уничтожение стало одним из первых шагов, предпринятых Французской революцией), представляла собой образец, который с соответствующими поправками мог — и может поныне — послужить моделью для общего преобразования, основанного на органичном принципе. Однако на практике этот принцип был реализован лишь частично, что было обусловлено сохранившимися в фашизме пережитками первоначального революционного периода. Прежде всего, речь идёт о синдикализме, который продолжал оказывать заметное влияние на Муссолини и его окружение.

Синдикат или профсоюз, как надпроизводственная организация, неразрывно связан с концепцией классовой борьбы и, следовательно, с общим марксистским взглядом на общество. Он представляет собой своего рода государство в государстве и поэтому является характерной чертой системы, в которой авторитет государства ослаблен. «Класс», организующийся в профсоюз, — это часть нации, желающая вершить справедливость от своего имени и переходящая к прямому действию, каковое, в сущности, является шантажом, независимо от достигаемого результата. Пресловутое «синдикатов право» — это право, изъятое из области действительного права, распоряжаться которой может только суверенное государство. Известно, что у Сореля, поклонником которого некогда был Муссолини, синдикализм обретает прямо революционные черты и непосредственно связан с соответствующим «мифом» или общей идейной силой.

С другой стороны, известно, что синдикализм в любой не полностью социалистической системе, где сохраняется капитализм и частная инициатива, неизбежно приводит к возникновению хаотической, неорганичной и нестабильной ситуации. Борьба между рабочими и работодателями, где орудием первых служат забастовки и другие формы шантажа, а вторые ограничиваются всё более слабой и редкой защитой в виде «локаутов», перерастает в мелочные стычки и нападки. Каждый заботится лишь об удовлетворении собственных интересов, не задумываясь о вреде, который наносят их частные требования экономике в целом. Заботу же об общем интересе обычно перекладывают на плечи государства и правительства, которое вынужденно разрываться на части, чтобы заткнуть прорехи и удержать от развала шаткую систему. Только веруя в чудо какой-нибудь «предустановленной гармонии» лейбницкого типа, можно вообразить, что в обществе, где государство вынужденно идти на уступки синдикализму как самоорганизующейся силе, экономика может развиваться нормально. Совершенно очевидно, что в результате роста разногласий и неполадок в конце концов единственным разумным решением останется разрушить всё до основания и сделать окончательный выбор в пользу социализма, который при помощи всеобщего планирования сумеет восстановить принцип порядка и дисциплины. Экономическое положение современной Италии служит более чем красноречивым доказательством этой истины.

Таким образом, фашизм надеялся использовать корпоративизм для преодоления указанной ситуации, сложившейся под влиянием синдикализма и классовой борьбы. Нужно было восстановить единство различных элементов, задействованных в производстве, которое было нарушено, с одной стороны, искажениями и злоупотреблениями позднего капитализма, с другой — марксистской отравой, заразившей рабочие массы. Для этого требовалось восстановить авторитет государства, как регулятора и хранителя идеи справедливости, не только на политическом, но и на социально-экономическом уровне, при этом решительно отвергнув социалистический путь. Однако, как было сказано, хотя в основе реформы лежал органичный принцип, в своей практической деятельности фашистский корпоративизм остановился на полпути, не сумев искоренить истоки болезни. Причиной стало то, что фашизм не осмелился занять чётко антисиндикалистскую позицию. Напротив, в законодательном плане сохранили деление на союзы рабочих и работодателей. Таким образом, не сумели преодолеть разобщенность не только на самом производстве, что требовало его новой органичной структуризации (преобразования его «инфраструктуры»), но и на уровне государственных надстроек, погрязших в бюрократическом централизме и, как правило, паразитических и неэффективных. Справились лишь с наиболее болезненными проявлениями старой системы: запретили забастовки и локауты, регламентировали трудовые контракты и разработали формы контроля, препятствующие анархизму групповых требований. Однако, это была внешняя, довольно произвольная регламентация, не распространившаяся на конкретную экономическую жизнь. Тем не менее, как мы видели, Муссолини, настаивая на особом идейном напряжении и подчеркивая не только экономический, но и этический характер корпорации, верно понимал, что должно было стать основой корпоративной реформы. Первостепенное значение имело создание новой атмосферы, непосредственно влияющей на сам образ производства, что могло бы вернуть ему традиционный характер «корпорации». Поэтому, в первую очередь, нужно было изменить мышление: с одной стороны, демарксизировать и деполитизировать рабочего, с другой — разрушить чисто «капиталистическое» мировоззрение предпринимателя.

В принципе, более удачно эта проблема была решена немецким национал-социализмом, а также контрреволюционными испанским (фалангизм) и португальским (конституция Салазара) движениями. В Германии, в отличие от Италии, этому благоприятствовали остатки традиционных структур, которые сумели сохранить свое влияние даже после краха гитлеризма и формальной отмены национал-социалистического трудового законодательства. В частности, это стало одной из основных причин так называемого «экономического чуда» — поразительно быстрого восстановления ФРГ после великой катастрофы.

Национал-социалисты распустили профсоюзы (к этому мы еще вернемся в «Кратком обзоре Третьего Рейха») и попытались преодолеть классовую борьбу с присущим ей дуализмом именно внутри предприятия, внутри каждого отдельного предприятия, органично и иерархично преобразовав его с целью достижения тесного взаимосотрудничества. При этом, они использовали ту же модель, которая легла в основу устройства самого государства. Производство понималось как «общность», что в принципе соответствует смыслу древней корпорации. За руководителем предприятия соответственно признавали функцию Führer'а; его называли Betriebsführer (производственный Führer), а трудовой коллектив — Gefolgschaft, что буквально означало «дружина», то есть союз людей, объединенных чувством солидарности, иерархической субординации и лояльностью. Таким образом, «обоюдность прав и обязанностей», должная, согласно фашистской Трудовой Хартии (пар. VII), вытекать из «сотрудничества производственных сил», в немецком варианте опиралась на вполне конкретный образец, что придавало ему твердую основу. Марксистскому, материалистическому мышлению в самой сфере труда и производства противостоял вышеописанный «воинский», мужественный стиль и этика.

Также в рамках самого предприятия был решён вопрос о политическом принципе как высшей инстанции, исполняющей функции посредника и улаживающей споры и разногласия. В отличие от Италии, где эту роль исполняли корпоративные государственные фашистские органы, в Германии эта обязанность возлагалась на доверенные политические лица, приписанные к предприятию и способные уладить возникшие разногласия, дать рекомендации, а в случае необходимости изменить установленную регламентацию, руководствуясь высшими принципами. Само название этой высшей инстанции — «Трибунал общественной чести», Soziales Ehrengericht, подчеркивает этический аспект солидарности внутри каждого предприятия. Как и у фашистов, в основе указанной системы лежала ответственность предпринимателя перед государством за направление развития производства, государство же в свою очередь признавало за ним свободную инициативу. Здесь уместно вспомнить сказанное нами об антитоталитаризме и децентрализации: свобода и свободная инициатива допустимы в тем большей степени, чем сильнее центральная власть и центр притяжения, связь с которым носит скорее нематериальный, этический характер, нежели характер какой бы то ни было позитивной договоренности или обязательного требования. Например, в Германии, предприятия, как новые корпоративные единицы, объединялись только в так называемый «Трудовой Фронт».

Приблизительно в том же направлении шли испанские фалангисты — путём органичного внутрипроизводственного переустройства. Работодатель не противостоял рабочему в своего рода непрерывной холодной войне, но их объединяла иерархическая солидарность. В первоначальной схеме так называемой «вертикальной корпорации» предприниматель исполнял функцию главы — jefe de empresa; его окружали jurados de empresa, как консультативный орган, тождественный внутренним комиссиям и даже профсоюзам в том виде, как они существовали ранее в США (то есть профсоюз на каждом отдельном предприятии или индустриальном комплексе, а не общепроизводственная отраслевая организация). Таким образом, упор также делали на принципе сотрудничества и лояльности, а не на защите частных интересов производственных коллективов.

Стоит вкратце остановится на том, как представлял себе дальнейшее развитие корпоративной реформы республиканский и «социальный» фашизм времён Сало. В нём существовали довольно противоречивые тенденции. С одной стороны, действительно был сделан шаг вперёд в вышеуказанном положительном направлении. Также как в Германии и Испании главе предприятия намеревались придать больший вес и создать на предприятиях смешанные «советы управления», что в принципе могло бы привести к органичному сотрудничеству, естественно в вопросах, не требующих привлечения узких специалистов (например, специализированных технических проблем или задач высшего руководства). Наиболее дерзкий и революционный демарш — атака на паразитирующий капитализм — был предпринят в так называемом Веронском Манифесте. Указанное потенциальное достоинство и авторитет главы предприятия признавались исключительно за тем, кто сам был «первым работником», то есть трудящимся капиталистом-предпринимателем, но не за капиталистом-спекулянтом, чуждым производственному процессу и живущему исключительно на дивиденды (кстати, марксистская полемика имеет смысл лишь по отношению к этому второму типу). Здесь также проявилось стремление вернуться к традиционной модели древней корпорации, где «капитал» с собственностью на средства производства не был элементом чуждым производству, но принимал в нём активное участи в лице цехового мастера.

Однако, трудовое законодательство второго периода фашизма имело два основных недостатка. Прежде всего, речь идет о так называемой «социализации», в проведении которой (даже если в основе её и лежала реальная потребность) вышли за рамки дозволенного из чисто демагогических соображений. Впрочем, возможно этот перегиб был продиктован тактическими целями. В критической, если не безнадежной ситуации, в которой оказался фашизм времен Сало, Муссолини стремился использовать любое средство, чтобы привлечь на свою сторону рабочий класс, который неотвратимо затягивался на орбиту левых идеологий. Поэтому здесь скорее стоит говорить о пробном начинании, предпринятом с целью воспрепятствовать возникновению настоящего левого движения. Но социализация как таковая неизбежно носит черты штурма предприятия снизу и (помимо нелепостей технического и функционального порядка, на которых мы не будем здесь останавливаться) ввиду своей явной односторонности не соответствует тому законному требованию, которое могло лежать в её основе.

Действительно, в этом смысле наиболее привлекательным в системе, предложенной фашистским республиканским законодательством, является соучастие рабочих и служащих во владении средствами производства, что само по себе в определенных рамках можно признать справедливым ограничением возможностей, которыми обладает капитализм как эксплуататор и накопитель доходов. Но эта привлекательность сразу рассеивается как только понимают, что истинная солидарность за совладение средствами производства требует соучастия рабочего коллектива в возможных потерях, с соответствующим уменьшением зарплаты: солидарность и в удаче, и в беде. Этого вполне достаточно, чтобы охладить пыл многих энтузиастов. Правильным решением, способным обеспечить взаимную ответственность и участие обеих сторон в производственном процессе является скорее не «социализация», но система акционерного участия (с колебаниями дивидендов) рабочих и служащих, получающих свою долю акций (не подлежащих передаче, что исключает их возможность попадания в чужие руки), при которой, однако, право собственности сохраняется за предпринимателем. Эта система недавно прошла успешное испытание за рубежом на отдельных крупных предприятиях. Впрочем, эти вопросы выходят за рамки нашего исследования. Мы упоминаем их лишь для того, чтобы посредством сравнения указать границы и перегибы фашистского трудового законодательства времен Республики Сало.

Вторым отрицательным и регрессивным моментом указанного законодательства было усиление синдикализма и централизации путём создания единой Конфедерации, во главе которой на законных основаниях должны были встать профсоюзы, нацеленные на решение «вопросов, касающихся жизни предприятия, выпуска и производства продукции в рамках национального плана, устанавливаемого компетентными государственными органами». Эта Конфедерация, в отличие от корпоративного законодательства фашизма двадцатилетнего периода, не предусматривала союза предпринимателей и рабочих. Её целью была «спайка в единый блок всех трудящихся, включая технический персонал и руководство». Перед лицом этого требования отступала на второй план (важнейшая для нас) проблема органичного преобразования инфраструктуры каждого предприятия, обладающего относительной самостоятельностью. На национальном и государственном уровне это могло привести к одному из тех отрицательных результатов, о которых мы говорили чуть выше: либо к штурму государства со стороны экономики, «труда» и производства, либо к тоталитарной национализации самой экономики. В приведённом выше высказывании, в словах о «национальном плане, устанавливаемом компетентными государственными органами», легко угадывается вторая тенденция. Однако и желанный «блок» в перспективе также мог обернуться «тотальной мобилизацией», необходимой и оправданной лишь в критической ситуации (и лишь на время действия подобной ситуации); что и произошло с «республиканским» фашизмом в трагической атмосфере конца войны. Впрочем, совершенно очевидно, что это относится к области конъюнктуры и, следовательно, никоим образом не должно влиять на доктрину и нормативные принципы.

В заключение нашего анализа корпоративной реформы фашизма в любом случае следует признать в ней наличие требований, ценность и законность которых становятся всё более очевидными в современной социально-экономической ситуации, где, несмотря на видимость производственного рывка и эфемерного процветания, всё более заметны признаки кризиса и хаоса, где нарастает классовая борьба, а государство вынуждено идти на всё большие уступки под напором узаконенной и разнузданной демагогии. Однако ещё раз отметим, что положительные стороны фашистской корпоративной реформы, не говоря уже о результатах, которые могли быть достигнуты при условии устранения недостатков и дальнейшего развития в указанном нами направлении, связаны не с «революционными» в отрицательном и исключительно обновительном смысле тенденциями фашизма, но обязаны своим появлением влиянию тех традиционных форм (с которыми до той или иной степени были знакомы зачинатели фашистского корпоративизма), родной почвой которых была прежняя цивилизация.

Как читатель уже догадался, мы не сочли нужным обращаться непосредственно к «национальному социализму», который некоторые считают одной из наиболее важных и ценных черт фашизма. По их мнению, основной задачей не только Италии, но и Германии должна была стать именно реализация подобного социализма, а фашистская Трудовая Хартия должна была стать основанием для создания подобного «социалистического общества». Однако, мы никак не можем согласится с этим мнением. Мы отказываемся рассматривать «социализм» отдельно от других его ценностей, несовместимых с более высокими стремлениями фашизма. Социализм есть социализм и, добавив к нему эпитет «национальный», можно лишь замаскировать его под «Троянского коня». Воплотив в жизнь «национальный социализм» (с неизбежным отказом ото всех высших ценностей и иерархий, с ним несовместимых), кончили бы социализмом без эпитетов, потому что на наклонной плоскости нельзя затормозить на полпути.

В своё время итальянский фашизм был одним из самых передовых и многообещающих режимов в области социальных реформ. Но наиболее ценные аспекты фашистского корпоративизма двадцатилетнего периода, в сущности, связаны с органичной и антимарксистской идеей, а, следовательно, не имеют ничего общего с тем, что по праву называют «социализмом». Только так фашизм смог стать «третьей силой», возможностью, открывшейся перед европейской цивилизацией, противоположной как коммунизму, так и капитализму. Поэтому во избежание деградации необходимо избегать всякого толкования фашизма в левом ключе, как того ни хотелось бы некоторым поклонникам «национального государства труда». Они желают быть оппозиционерами и даже «революционерами» по отношению к современной демократической и антифашистской Италии, даже не замечая того, что в её действующей конституции содержится практически та же, столь близкая их сердцу формулировка.

[23] (нем.) сословное, корпоративное государство (прим. перев.)

[24] Можно вспомнить и систему, долгое время просуществовавшую в Пруссии, где после предоставления всеобщего избирательного права, избиратели были разделены на три группы, голос каждой из которых при подсчёте имел разный вес, практически в обратной зависимости от количества.