Королева: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— И раз уж вы будете посвящены в некоторые мои личные дела, вам следует знать, что король не посещает меня тайком, пользуясь этими переходами, потому что я объяснила ему невозможность таких поступков. Полагаю, вы понимаете, — продолжала леди Анна, — что мне придется время от времени передавать через вас письма нашему общему другу и, вероятно, получать от него ответы. Это надлежит делать осмотрительно, без огласки.

— Я понимаю, миледи.

— Все это — ради правового дела, и те, кто останется со мной до конца, пожнут его заслуженные плоды.

— Да, миледи. Я буду преданно служить вам.

Сколько раз впоследствии я вспоминала эти слова, сказанные при нашей первой встрече: «… те, кто останется со мной до конца». В тот день леди Анна отпустила меня, а сама осталась стоять у окна, неожиданно притихшая, хмурая и погруженная в свои мысли. Чтобы не отвлекать ее от дум, я тихонько подошла к двери. А когда открыла ее, в комнату чуть не ввалилась леди Джейн, вероятно, прильнувшая к ней с той стороны.

Глава пятая

— Все сюда, леди! — позвала нас Мэри Тэлбот на пятый день моей службы в свите Анны Болейн. Мэри хлопнула в ладоши, словно мы были комнатными спаниелями, которых так любят знатные дамы, хотя сама Анна отличалась в этом от остальных: она предпочитала, чтобы за ней повсюду следовала гладкошерстная борзая. — Сегодня нам предстоит игра в шары на лужайке с приближенными короля. Впрочем, — добавила Мэри, бросив на меня косой взгляд (вероятно, она считала, что раз я новенькая при дворе и ни с кем здесь не знакома, то не имеет ни малейшего значения, что я увижу и услышу), — мне бы хотелось, чтобы его величество не притащил с собой моего благоверного, черт бы его побрал, — не короля, конечно, а Перси.

Генри Перси было семнадцать лет, когда король и кардинал расстроили его тайную помолвку с Анной Болейн, а ему самому велели жениться на Мэри. Этот брак превратился в мучение для них обоих. Мэри упала бы в обморок, если бы узнала, что Кромвель заранее мне об этом рассказал. После двух лет законного супружества, в течение которых Перси все тосковал по утраченной любви, хандрил, часто хворал, Мэри рассталась с ним. Однако все последующие пять лет они оба служили при дворе: он был дворянином королевской свиты, она же — фрейлиной, сперва у королевы Екатерины, а теперь у Анны. Супруги Перси просто терпели присутствие друг друга, да и то с трудом. Мне казалось, это должно послужить уроком всем, кто вступает в навязанный со стороны брак. Правда, мои родители женились по любви, а ведь они очень часто ссорились. Можно привести в качестве примера и королевский брак Генриха Тюдора — вернее, то, что от этого брака осталось.

Все четырнадцать фрейлин выстроились за Анной в несколько странном порядке, так что я оказалась в последней паре, рядом с хорошенькой Мэдж Шелтон[30], которой я помогала учиться писать. Она и читала с трудом, но я решила, что с этим можно немного подождать. Могу поклясться, что я никогда так прилежно не изучала ни географию, ни историю, ни спряжение латинских глаголов, как теперь стала изучать обычаи, царившие среди королевских придворных. И я не переставала удивляться тому, что при дворе принято делать, а что нет.

Следовало заучить должности и обязанности. Например, дворяне личной свиты короля — такие, как Генри Перси, — должны были, пока король почивает, наблюдать за всем, что происходит этажом выше и этажом ниже. Ознакомилась я с подушным содержанием: сколько и какого рода блюд, напитков, свеч, дров полагается каждому придворному в зависимости от занимаемой должности. В мое содержание входили также несколько монет ежемесячно, но я выяснила, что их надо откладывать, дабы сделать к Рождеству подарки его величеству — а в этом году, вероятно, и леди Анне. Стало понятно, что деньги на расходы я могу получить только от Кромвеля, поскольку сэр Филипп никогда даже не заикался о выделении мне каких-либо средств.

Поначалу мне почти нечего было сообщать Кромвелю, да и леди Анна не посылала ему через меня записки — до пятого дня моего пребывания в Гемптон-корте. Тогда произошло столько всего, что сейчас я изо всех сил стараюсь припомнить и описать все в подробностях.

Во-первых, следует отметить: хотя при первой нашей короткой встрече леди Анна показалась мне сдержанной, учтивой, склонной к размышлениям, на людях она являла полную противоположность всем этим качествам. Она отлично сознавала силу своего обаяния и умела им пользоваться, а я, могу в этом признаться, присматривалась к ней и перенимала опыт. Теперь я стала понимать, почему все головы — особенно мужские — поворачивались в ее сторону, когда она проходила мимо; не только потому, что Анна отражала блеск королевского светила. Она сама сияла радостью и весельем. Еще с той поры, когда Анна жила при французском дворе, она научилась всякий день произносить bon mot[31], обращаясь к каждому придворному, и припасала свежую шутку для короля. Смех ее звучал заливисто, заразительно. Она знала имена всех окружающих, а по утверждению некоторых — и все их тайны.

В тот день Анна впервые шепнула мне на ходу, ничуть не переставая улыбаться, чтобы никто не понял смысла нашего разговора:

— Мистрис, к сидению табурета, знакомого вам по нашей первой встрече, снизу приколота записка для нашего друга.

Я улыбнулась ей в ответ, словно услышала веселую шутку.

Пока все остальные будут чинно стоять в надлежащем порядке, мне надо улучить подходящий момент, вернуться в ее спальню и забрать записку. Кромвель со своей армией писцов, как мне было известно, находится где-то недалеко от тех покоев, которые все еще сохранялись за кардиналом Уолси.

Ах да — прежде чем рассказывать о событиях того дня, я должна упомянуть о том, что Генрих Тюдор в свои тридцать семь лет был великаном, возвышающимся над своим миром. Никто не мог превзойти короля Генриха — высокого, сильного, с отливающими медью волосами и бородой. Вся его фигура сияла золотом. Он любого мог заткнуть за пояс — на пиру ли, на охоте ли, на танцах; любого мог побороть, переспорить, перегнать. Стоило ему войти в комнату — и словно сам воздух собирался вокруг него одного.

Всю нашу жизнь наполняли его громоподобный голос, его пышные дружеские приветствия — хотя он кого угодно мог повергнуть в трепет, нахмурив брови, а то и просто недовольно надув губы. Когда он распространял на Анну свою власть и силу, нам доставалось немало его bonhomie[32], если только кто-нибудь не называл испанку Екатерину «его королевой». Иными словами, если кто-нибудь не обнаруживал непочтения к его драгоценной Анне или не осмеливался недостаточно восхищаться ею. Можно сказать и так: если кто-то не давал понять, что слишком близко знаком с его возлюбленной, а именно так и случилось в тот день.

Итак, фрейлины последовали за Анной на лужайку для игры в шары, недалеко от обширных турнирных полей. Вдоль посыпанных гравием дорожек смотрели на нас с высоких постаментов звери, как и в садах, и на воротах дворца: вздыбившийся лев, красный дракон Уэльса, олень с раскидистыми рогами, грифоны и единороги — всевозможные сказочные животные, искусно вырезанные, раскрашенные и позолоченные.

Об игре в шары мне доводилось слышать, но сама я никогда не принимала в ней участия, а потому надеялась, что меня никто не пригласит сыграть. Вот танцевать на балу меня уже приглашали. Поначалу я нервничала, а потом очень обрадовалась, когда моим партнером в паване оказался Том Сеймур, которого я не разглядела в толпе. Он попросил меня о свидании в ту же ночь — в саду, у пруда с рыбками. Возможно, я уже была очарована им настолько, чтобы согласиться, но леди Анна в тот вечер рано удалилась к себе (ибо испытывала боль из-за начавшихся ежемесячных истечений) и забрала с собой всю свою свиту.

Теперь же я увидела Тома чуть поодаль, по другую сторону лужайки, словно он тоже не чувствовал себя здесь уверенно. Прежде чем я успела осмотреться, пока король и некоторые из его фаворитов стали катать по очереди деревянный шар, Том оказался рядом со мной.

— Не удостоите ли вы меня прогулки по лабиринту, пока все заняты игрой? — прошептал он и с надеждой улыбнулся.

Том, как всегда, был обворожителен. Сердце мое забилось чаще.

— Я занята. Я же привязана к леди Анне, — объяснила я ему, надеясь, что он не рассчитывает на слишком легкую победу.

— Я бы хотел, чтобы мы с вами были привязаны друг к другу, и как можно крепче.

— Вы наглец, Том Сеймур.

— Ну, если не сейчас, то, может, вечерком вы осмелитесь улизнуть? А пока давайте понаблюдаем за этим сборищем нахальных щеголей, а? — предложил он и тут же ущипнул меня за седалище сквозь несколько слоев юбок.

Я подпрыгнула. Я еще не имела возможности обновить свой гардероб, а потому выглядела, как лохматая овца среди овечек с гладко остриженными шкурками. Но я вот-вот должна была получить положенные мне в порядке содержания три платья с нижними юбками, четыре пары рукавов, два корсажа и прочие мелочи, оплаченные из кошелька леди Анны — а по сути, из бездонного кошелька его величества.

Мы с Томом могли разговаривать в полный голос, потому что воздух вокруг нас буквально сотрясался от хохота и невероятных пари (придворные охотно заключали пари по любому поводу).

— Давай! Давай! Ставлю полкороны на свой следующий бросок! — кричал Генри Перси, когда его шар катился к деревянному кону.

[30] Маргарет (Мэдж) Шелтон (1510–1570) — двоюродная сестра Анны Болейн.

[31] Острота, остроумное замечание (фр.).

[32] Добродушие, дружелюбие (фр.).