Дезертиры: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

2. Кремлина с Мавзолейкой

Дорогой тезка, в прошлом письме я подробно доложил тебе, как переводчиком подрабатывал. В первый раз все трудно делать, сам знаешь. Хуссейн, который давно работал в лагере, по дороге рассказал много интересного. Картины захватывающие. Кстати, он сам тоже лет двадцать назад проделал подобный путь, убежав от Саддама Хусейна.

Сюда, в Германию, бегут и тутси и хуту, и желтые и черные, курды из Ирака и иракцы из Ирана, Турции, алжирские террористы и тамильские повстанцы, преследуемые гомосексуалисты и обманутые лесбиянки, девки из борделей и наемные убийцы, карабахские ветераны и абхазские сепаратисты, белорусы от красного порядка и украинцы от коррупции, монархисты от коммунистов и коммунисты от монархистов, албанцы от сербов и сербы от албанцев, мусульмане от христиан и христиане от мусульман. Евреи, конечно, тоже бегут, но объяснить толком, от кого они на этот раз убегают, не могут, поэтому им, как почетным беглецам, немцы придумали обтекаемое название: «Kontingent-Flüchtlinge», «контингент(ные) — беженцы» (наверно, в смысле «из контингента вечных беженцев»).

И если уж эти племена, народы и языки сюда добежали и в жизнь внедрились, то выкурить их потом очень трудно. Недавно вот по ТВ сцены из полицейской жизни Франкфурта-на-Майне показывали: немцы-полицаи, вооруженные до зубов, в бронежилетах и масках, поймали 17-летнего барыгу-латиноса, поволокли его в участок и пытаются допрос снимать, а он, не будь дурак, молчит. И не только потому молчит, что у него право такое есть, а потому, что рот шариками кокаина забит. И полиция это знает, но у нее, в свою очередь, нет права залезать пальцами (и другими предметами) в «отверстия тела», поэтому она латиносу ничего сделать не может (все это — пережитки Нюрнбергского процесса, немцы стали осторожны и опасаются, как бы их вновь во всех смертных грехах не обвинили). Постоял он у стены, посверкал белками, немцы его 650 набарыженных марок ему возвращают и отпускают. За месяц у него это 68-й привод, а посадить не могут — факта нет…

А почему, спрашивается, его на родину не отправляют?.. А потому, что паспорта у него нет, а главное, он забыл страну происхождения. Вот забыл, где родился — и все тут. «Куда ж его отправлять?» — резонно объясняет полицай. Каково?.. Забыл — и все тут. То ли в Колумбии на свет появился, то ли в Перу, не помню, голова болит, к врачу пора, обед скоро… С одной стороны, гнилой либерализм, с другой — тупость исполнителей, до абсурда доходящая. Да попадись такой барыжонок с кокаином во рту нашей доблестной милиции, ему бы не только все «отверстия тела» ножкой от стула пооткрывали бы, но еще новых бы насверлили, которые природа забыла создать. А тут нет — иди, продавай дальше, народу кокаин нужен стрессы снимать и либидо стимулировать.

А сейчас, говорят, новая страшная опасность на Европу надвигается китайцы. Раньше как было?.. Налетели скифо-гунны или монголо-татары, все повырезали, пожгли — и улетели. А сейчас, в век техники, все обстоятельно происходит. Дело в том, что слишком много китайцев расплодилось, до полутора миллиардов доходит, — согласись, много, для чего столько? И вот повелел их сегодняшний великий кормчий, чтоб по три миллиона китайцев в год из страны убиралось бы к чертям собачьим восвояси (спасибо, что три, а не тридцать или триста!..). Пусть бегут во все концы земли, китайскую мафию крепят и, кстати, деньги в Китай родственникам пересылают, а государство с них свой налог возьмет. Америка и Канада уже отказались их принимать, так китайцы теперь на Европу пошли — а куда еще, не в Африку же, где своих нищих хватает?..

Недавно опять вызвали переводить. Во второй раз ехать было веселее, хотя опять пришлось в пять утра вставать и в поезде досыпать, под тихое предшкольное шуршание сонных мальцов. Дорога к лагерю была уже известна. Я решил пойти пешком.

Шагая по темной аллее, ловлю себя на мысли, что с интересом, но без эмоций ожидаю, кого и что придется сейчас переводить, и никаких угрызений или жалости ни к кому не испытываю. Воистину, даже капля власти портит человека, не то что ведро, бадья, цистерна или океан. И мыслю я уже как здешний, местный, свой. И смотрю на все новыми глазами, которые тут, за десять лет жизни, прорезались. И стою уже обеими ногами по другую сторону баррикад, чем раньше. И если я тут живу, то и мыслю уже, как здешний.

Бирбаух встретил меня как знакомого. На столе — початая бутылка пива, на мониторе — сетка каких-то расчетов. Напротив, в зале ожидания, темно. В комнате переводчиков встречаю Хонг, которую видел в прошлый раз. У нее — кофе в термосе и складные чашечки. Мы разговорились. Она оказалась вьетнамкой, двадцать лет живущей в Германии, и сама (как и араб-переводчик Хуссейн) когда-то проделала весь беженский политпуть:

— Раньше получить убежище было куда легче, — рассказывала она, щуря свои щелочки от сигаретного дыма и поглядывая на меня так, как поглядывают маленькие желтолицые женщины на больших белых мужчин: с уважением, интересом и априорной покорностью. — Немцы были рады всякому беженцу: с интересом встречали, гражданство, квартиру и работу тут же давали, по собраниям водили и цветы дарили. Мы из Северного Вьетнама. Муж был дипломатом, служил в Европе, знал шесть языков и был знаком с разными людьми. Ну и остался, когда узнал, что дома против него что-то затевают.

Она элегантно покачала головой в разные стороны и, обхватив пузатый термос своими детскими ручонками, долила кофе в чашечки, а я подумал, что, не скажи она, сколько ей примерно лет, и не будь у нее мешочков под глазами и морщинок возле ушей, ей можно было бы дать и двадцать. А будь мешочки пообъемнее и морщинки поглубже и пошире — и все семьдесят. А еще говорят, расовых различий нет. Как это нет, если мы китайцев или негров в массе друг от друга не отличаем и они для нас — как кролики на ферме, все одинаковые?.. Как, впрочем, и мы для них.

— А что вы потом делали? — спросил я из вежливости.

— Муж работал переводчиком, как и я. А вы?.. Тоже бывший беженец?..

— Нет, я работу нашел, официально приехал. Перевожу вот тоже понемногу, уклончиво ответил я.

— Я еще потом университет кончила, работала в судах и на таможне. Всякое повидала, — говорила она, а я с умилением вслушивался в ее странный немецкий язык с вьетнамским акцентом, в слова, произносимые с мелодичным шелестом, цоканьем, щебетом и колоратурой гласных, звучащих, как флейта, которую пробуют перед концертом. Слова были будто украшены бубенцами и трещотками, и сквозь эту авангардную музыку причудливо проступали остовы слов.

Вошла фрау Грюн, потрясла нам основательно руки, дала папки, попросила ознакомиться и потом привести беженцев, которые уже ждут. Коллега Хонг получила двух абсолютно идентичных вьетконговцев, на моей папке — фото вполне приличного мужчины с бородкой-бланже и данные:

Он оказался крепеньким, аккуратно подстриженным мужичком, с бороденкой на обычном северном лице (таким может быть и Вася из Пскова и Гюнтер из-под Ганновера). Застиранные армейские брюки-хаки, тельняшка и джинсовая куртка. В руках он мял козырявую застиранную шапочку с надписью «Coca-Cola». Судя по брюкам, опять дезертир. «Из армии?» — хотел спросить я его, но передумал: неприятно, если он примет это за расспросы с умыслом, а меня — за «человека из КГБ», который пытается у него что-то выпытать. Поэтому я просто пожал ему руку и попросил идти со мной.

В «музыкальной гостиной», увидев стол для снятия отпечатков, он замер, а потом с горечью, качая стриженой головой и натирая руки особым порошком, произнес с некоторым пафосом:

— 20 лет честно-благородно служил родной Родине, а теперь вот как с преступником… Но жизни путь не повернуть. Это для чего же отпечатки?..

— Для проформы, — ответил я. — Их сейчас в общую картотеку отправят.

— Сверять будут? — прищурился он.

— Не знаю, я тут во второй раз, — оградился я на всякий случай от ненужных расспросов.

Пока фрау Грюн и молодая практикантка-блондинка (с увесистой грудью, курносым носом и оленьими глазами) налаживали фотоаппарат, натягивали перчатки и мазали новые чернила на полосу, я читал данные на листе, уточнял и вписывал их в новый формуляр. Лунгарь вежливо заметил, что на самом деле он родился не в самой Москве, а в поселке Московский, но теперь это уже часть столицы, и поэтому он решил прямо писать «Москва». Речь фонетически чистая, выговор московский, проглатывающий гласные и выпевающий согласные. Он говорил охотно, иногда витиевато-цветисто:

— Немцы культурны до безобразия. Я поражаюсь абсолютной чистоте и дикому порядку до невменяемости. Никто не плюет своей слюны на улицу, не сморкаются в кулак, пьяных нет, женщин не задевают, все улыбаются с приветом, машины ездят аккуратно, пропускают пешеходов, непотребной грязью их не замарывая и не пятная… Когда это только у нас тоже будет?

— И как это вы все успели заметить? — Судя по дате прибытия, он тут всего пять дней.

— Да это невооруженными глазами видно, и очков не надобно. Не обязательно сто лет жить. Вышел на улицу — и смотри, куда глазом достать.

На вопрос о вероисповедании он усмехнулся:

— С 20 лет в армии и партии корячусь. Бывший коммунист. Пишите, что хотите. Да, православный, понятно, не мусульманин же!.. Нельзя дважды крестить, нельзя дважды хоронить… — Он мял в руках свою шапочку, передвигал под столом ноги и исподтишка посматривал на округлый зад практикантки, маячивший перед нашим столом.

— Хороша девочка? — спросил я.

— Хороша, — согласился он и почесал бороденку. — Полгода с женщинами ничего не было. Дома жена сохнет… Вообще она у меня слаба на передок, за столько дней-часов наверняка кто-то у нее завелся, а я тут, как петух бройлерный… Да чего делать?.. В запутуху вляпался — теперь расхлебывать.