Статьи и рецензии: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Айво в челноке однажды вышел в озеро под утро и большой поставил невод. Стало солнце подниматься, словно в зеркало, смотреться в синеву воды озерной.

Айво невод поднимает — ни одной рыбешки нет, даже маленькой плотвички, даже юркого ерша. Вновь пускает невод Айво в глубину озерных вод. Терпелив рыбак, он знает, что удачу надо ждать…

Поднялось повыше солнце, синеву зазолотило в небесах и на воде. Снова тащит невод Айво. Снова в неводе улова никакого нет совсем, легок невод, как вначале. Ни салаки в нем, ни щуки, ни тяжелых судаков. Айво в третий раз бросает, терпеливый, смирный Айво, свой надежный, крепкий невод в глубину — и снова ждет.

И уже над головою светится-сияет солнце, темя жарко напекло. В третий раз перебирает Айво невод, — ни рыбешки. Не сверкает чешуя, серебром не отливает сеть смоленая его…

И тогда озлился Айво, терпеливый, смирный Айво, на Хозяина Воды, на Озерного Владыку. Плюнул в воду, рассердясь, кулаком по водной глади стукнул, брызги полетели. И в сердцах он закричал: «Ты зачем, владыка Пейпси, рыбу в невод не пускаешь и не даришь мне улов?! Я не первый год рыбачу, мы давно с тобою дружим, и всегда ты мне удачу посылал из глубины.

И всегда уловом крупным, судаком и щукой были сети у меня полны. Я ж тебе всегда подарки очень щедрые дарил: перед каждою рыбалкой хлеб, завернутый в бересту, а бывало, даже яства по волне к тебе пускал. А на праздник непременно я всегда хмельного меда выливал горшочек в воду, чтобы ты повеселился… Чем тебе не угодил я и на что ты рассердился? Что ты хочешь от меня?!»

И от слов горячих Айво гладь озерная вскипела, волны вдруг забушевали, небо черной пеленою вдруг покрылось, гром ударил, поднялась большая буря. И челнок долбленый Айво буря к берегу помчала и ударила о камень, о прибрежную скалу, и разбила сразу в щепки.

А рыбак и сам, как щепка, от могучего удара над водою полетел. На песок упал, и тут же потерял сознанье Айво. И, как мертвый, до заката на песке он пролежал.

Но очнулся, встал и вспомнил, что случилось, огляделся, отряхнулся… Видит — озеро спокойно. А у ног его лежит на песке большая щука.

«Вот спасибо, Водяной! — закричал оживший Айво, — ты разбил челнок мой верный, но меня в живых оставил, да еще с такою щукой я теперь домой вернусь!»

Потянулся Айво к щуке, что лежала и хватала воздух ртом своим зубастым. Взял ее — и в изумленье тут же выронил. Была та щука — одноглазой! Да, всего одним лишь оком на него смотрела рыба… «Что за диво?! — прошептал он. — Я еще ни разу в жизни одноглазых рыб не видел…»

Только в тот же миг опять бедный Айво изумился: щука вдруг заговорила! С человеческою речью одноглазая рыбеха обратилась к рыбаку, пасть зубастую разинув: «Ты меня послушай, Айво! А послушав, на свободу отпусти, отдай воде… Я — посланница Владыки, что водой озерной правит, Чудским озером владеет. Он велел тебе сказать: слишком, Айво, ты зазнался, что в деревне и в округе ты удачливее всех в мастерстве рыболовецком, что всегда твой невод полон рыбой самою отборной. Всем ты хвастаешься, Айво, что с Владыкою Озерным вы давно друзьями стали…

Вот он и решил проверить, друг ему ты иль не друг. Мало ты подарков даришь в благодарность Водяному. Что там хлеб и мед хмелящий! Нет, поди-ка докажи ты, что тебе для Водяного ничего не жаль на свете, — подари ему жену! До утра пусти ко дну ты свою женушку родную, распрекраснейшую Марью, мать твоих пяти детей. Водяной давно уж знает, что во всем краю озерном нет ни женщины красивей, ни хозяйки домовитей и проворней, чем она, верная твоя жена!

Так отдай же до рассвета Марью в жены Водяному! Пусть она ему послужит… А иначе — не видать никакой тебе удачи. Он тебе не только рыбы никакой не пустит в невод — он тебя совсем утопит… Эта буря — лишь задаток, лишь урок тебе, рыбак!

Вот и все я рассказала, что велел мне Водяной. А теперь меня на волю отпусти, рыбак, скорей…»

Бросил Айво щуку в воду, сел на камень, и заплакал он горючими слезами. Долго плакал Айво бедный, хоть не плакал никогда даже в детской колыбели…

Как не плакать, если Марью больше жизни он любил. Только знал он про свирепый нрав Озерного Владыки, знал, что тот не только может одного его оставить без улова, но и всех рыбаков из сел прибрежных, а не то еще погубит! Стоит пальцем шевельнуть, буйною водой затопит все рыбачьи наши села. Дед рассказывал: бывало в старые века такое… Нет, не шутят с Водяным, и нельзя ему перечить… «Только как же мне без Марью? — горько думал бедный Айво. — Без нее мне и не жить…»

И домой приходит Айво. Ждать его давно устали все домашние и спят. Дети спят, и дремлет Марью… На руки ее берет он и, слезами обливаясь, к озеру ее несет. Там он сел в челнок соседа и во мраке предрассветном вышел в озеро, с собою рядом усадив жену и держа ее рукою, чтоб она не просыпалась.

Вышел Айво к середине полноводного простора, бросил весла, встал над лодкой, поднял на руки жену, поднял Марью, чтобы бросить в голубую глубину…

В этот миг на самой дальней кромке озера Чудского первый луч сверкнул рассветный, и лицо уснувшей Марью осветил он, озарил… И опять увидел Айво, как она была красива! И вскричал он: «Нет, Хозяин, Царь Озерный, Водяной! Эту дань ты не получишь, я отдам тебе другую. Верный друг тебе нужнее, чем жена. Рыбак умелый, тайны озера Чудского я тебя не хуже знаю, и помощником надежным буду я тебе навек. Не отдам тебе я Марью — пусть она живет на свете меж людьми, а я с тобою вечно буду под водою. Получай же ты меня!»

И как только бедный Айво, положив на днище лодки спящую свою жену, распрямился, изготовясь прыгнуть камушком на дно, — рыба из воды взметнулась, чешуей своей сверкая, словно молния живая! Одноглазую, чудную Айво щуку в ней узнал. И единственным сверкая глазом темно-золотым, щука вновь заговорила: «Отправляйся, Айво, с миром к своему родному дому, увози с собою Марью. Ты Озерному Владыке доказал рыбачью верность. Он тебе отныне верит. Знает он, что ты и жизни для него не пожалеешь… Так живи же долгий век!» И ушла обратно в воду…

И причалил Айво вскоре к мысу, к берегу родному. И тогда проснулась Марью и сказала в удивленье: «Ты зачем меня принес к озеру, в челнок соседский усадил? Ведь свой — хороший. Вот он, твой челнок надежный, доверху забитый рыбой. Новый невод рядом с ним!..»

И жене ответил Айво: «Не хотел тебя будить я, и сюда принес, чтоб снова мы, как в годы молодые, вместе встретили зарю!»

Опубликовано в «Литературной газете» № 45 за 2008 г.

НИЧЕГО ОБЩЕГО

…Да, ничего общего нет у прозаика Леонида Сергеева, например, с прозаиком Владимиром Крупиным (весьма хорошим писателем, кто бы там, в том числе и я, камушки в него ни кидал, даже и за дело). Однако, едва прочитав название новой книги Леонида Сергеева «До встречи на небесах», — тут же вспомнил одно из недавних крупинских творений, «Прощай, Россия, встретимся, в раю!». И тут же я отмёл наметившуюся общность: если мой товарищ по тогдатошнему членству в московском писательском парткоме, а ныне суперправославный мэтр надеется попасть в рай, то остающийся и по сегодня завсегдатаем последнего («подвального») литераторского кабачка Леонид Сергеев о том не только не мечтает, но и напротив, — не раз и на многих страницах утверждает — гореть ему в аду. Беспременно! Причём не только ему, но и всем без исключения его сотоварищам, сотрапезникам, собутыльникам и прочим со… по давним и недавним посиделкам в том же кабачке и других, уже канувших в Лету, злачных уголках и площадках центрального клуба литераторов в Москве, Всем героям (или антигероям? тут тот случай, когда сие не так уж важно) его мемуарных сочинений «Мои друзья стариканы», «Ох уж эти женщины!» и «До встречи на небесах!», составивших основу его новой книги…

Нет, решительно — ничего общего у её автора ни с вышеупомянутым автором некогда нашумевшей антиалкогольной «Живой воды» (хотя бы потому, что Леонид Анатольевич от потребления этой «живой воды» и поныне не отрёкся), ни с иными мэтрами и «сантиметрами» нынешней отечественной прозы. Ничего общего ни с лауреатами различных «триумфов» и «нацбестов», ни с их антиподами, тоже, впрочем, не чурающимися всяких шуб с царёва плеча… И вообще — у Л. Сергеева нет ничего общего. Сплошная конкретика. Весомо, грубо (ну, скажем, жестко) и уж куда как зримо и узнаваемо обрисованные «сцены из жизни» семидесятых-восьмидесятых-девяностых годов. Да, из жизни прежде всего художсетвенно-литературной, можно её даже и «богемной» назвать, — но кто сказал, что богема есть менее созидательно-животворящая часть общества, чем, к примеру, чиновная бюрократия. Или — чем бомжи, опера и бизнесмены, излюбленные персонажи большинства «успешных» и безуспешных творцов новой прозы. И с ними Сергеев, похоже, просто не хочет иметь ничего общего. Его излюбленные — его друзья, «стариканы». Их предельно детализированные портреты, (то словно на холсте, да и с помощью мастихина, то графически-резкие), рельефно, можно сказать — пером документалиста, хотя почти всюду не без иронии и юмора прописанные ситуации судеб немалого ряда литераторов, очень известных (Э. Успенский, Ю. Коваль) или, что называется, (широко известных в узких кругах). Тут и пора сказать: каждое из этих изображений, даже (этюдное) — своего рода штрих к портрету эпохи. Уже без иронии, юмора и без преувеличения сие утверждаю, подкрепляя утверждение строчками, в коих нечто вроде творческого Credo автора содержится:

«Вроде бы, ну что интересного в одной единственной заурядной жизни?! Мелочь, пылинка в огромном мире, а надо же! — своя неповторимая судьба… Даже если просто перечислить вехи одной судьбы, получится хроника определённого отрезка жизни, а если припомнить подробности, то воссоздаётся и атмосфера того времени…»

…Тут и выясняется, что всё же кое-что общее у Л. Сергеева кое с кем в словесности есть. С Толстым. Да, со Львом Николаевичем. Опять-таки не шучу, хотя общность эта, конечно же, не в масштабе дарований и не в творческих манерах. Хоть Леонид в своей книге и говорит, что это поэт-философ Эдуард Балашов благословил его на создание именно такой, «хроникальной» прозы сказав: «Сейчас время сочинительства кончилось, наступило время литературы факта», но ведь создатель «Войны и мира» столетием ранее предрек: наступит время, когда писателям не надо будет ничего придумывать, надобно станет лишь излагать происходящее… Что ж, может, они и впрямь уже наступили, такие времена, однако читаю эту книгу и в который раз убеждаюсь: всё в конечном счёте зависит от того, как изложит писатель то, что хочет поведать, будь то реальное событие, будь то полный фантасмагории вымысел. От угла взгляда. От умения владеть словом. От духовного напряжения. От уровня дарования. От всего, что делает человека художником слова. От «как»… И не на до лукавить пред самими собою, вот в чём ещё меня убеждает эта книга: никаких таких «фактов» самих по себе в основе литературы быть не может. Каждый пишущий, даже самый суровый документалист — всё равно сочинитель. Без доли вымысла, т. е. воображения, ни единый из нас ничего не может творить и вытворять, хотя бы потому, что смотрит на всё своим взором, а не глазами любого другого человека… Вот фрагмент размышлений автора над судьбой и личностью известного детского писателя (здесь и далее фамилий не называю, ограничиваясь инициалами: иных уж нет, а… «тех долечат», пусть лучше читатель, если захочет, сам заглянет в книгу, чтоб узнать, «кто есть ху»), я тоже знал его, и, как думалось, прилично знал, но — читаю о том, кто уже «на небесах», и вижу, и открываю для себя совершенно иную личность:

«С начала „перестройки“ И., чёртов умник, перестроился одним из первых, его компьютерная башка заработала, как землечерпалка: он начал писать детективы, запихнул партбилет в ящик и стал ещё более верующим, чем прежде — если раньше только втайне писал стихи про Христа (будучи секретарем комсомола), то теперь выругается или услышит что-либо неприятное, тут же крестится и бормочет: — Прости, господи! …В И. многое для меня осталось загадкой, он всё же окружал себя непрозрачной оболочкой. Я не знаю, как в нём, чёрте, уживались доброта и злость, пронзительная искренность и явная лживость, ребячество и мудрость; не знаю, чего в нём было больше: естественности или искусственности, таланта или тщеславия, безалаберности или расчёта, но знаю точно — он был личностью, человеком крайностей, необычных (часто бесшабашных) поступков, способным на гнусноватый шаг и на благородное дело» И даже на подвиги…