Статьи и рецензии: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Станислав Золотцев

СТАТЬИ И РЕЦЕНЗИИ

ЧЕСТЬ, СБЕРЕЖЕННАЯ СМОЛОДУ

Сначала — пусть скажут сами за себя строки поэта, которому посвящены эти размышления:

Пока мы бегали по травке, Завод кряхтел, как Геркулес, Ведя мартеновские плавки И ладя доменный процесс. Неравнодушно вырастали И шли, куда вела страна, Напористые дети стали, Прямые внуки чугуна. И ласка Родины огромной Была бы меньше неспроста Без этих труб и дымной домны, И шлаковоза у моста…

«Ода заводу» — так, бесхитростно и прямо, поименовано это короткое стихотворение Юрия Конецкого, помещенное в первом томе недавно вышедшего в Москве его трехтомника. Оно, сразу замечу, не представляется мне сколь-либо вершинным из множества его произведений (хотя, безусловно, по-моему — хороший, крепкий и сочный образец русского стиха), а приведено здесь потому, что является одной из самых характерных, стержневых страниц творчества моего уральского сверстника, одним из сущностных штрихов, без коих немыслим портрет его художественной судьбы. Оно датировано 1982 годом: позднесоветское время, когда, будем откровенны в воспоминаниях, уже не очень многие авторы, даже реальной пролетарской биографией обладавшие, отдавали в стихах щедрую дань заводской теме. Но, полагаю, и не будь под строками сей даты, знающий и зрелый читатель мог бы дать им точное определение — советское стихотворение. Что для кого-то в этом слове содержится высшая оценка не только литературная, а кто-то пренебрежительно добавит — «совковое», то дело иное, социальное, а суть дела: строки рождены действительно глубоко советским мировосприятием глубоко русского автора. И сегодня, по прошествии более полутора десятка «новых» лет, стало очевидно: никакого разлома, разрыва, никаких особых противоречий (кроме разве что «стилистических», согласно откровению А. Синявского) меж этими двумя определениями творческой сущности нет. Вернее — не было ни для автора обозреваемого здесь трехтомника, ни для его наставников-земляков Бориса Ручьева, Людмилы Татьяничевой и других талантливых тружеников российского стиха, взращенных индустриальной мощью Урала. Ни для единого из настоящих русских поэтов советского времени… Вот в чем меня окончательно убедило это Собрание сочинений моего екатеринбургского товарища — оно поставило точку в нелегких и долгих размышлениях над взаимоотношениями этих двух понятий — «русский» и «советский».

Я, разумеется, говорю прежде всего о собственно поэтической составляющей трехтомника, скажем точнее — и о стихах «для взрослых», созданных Юрием Конецким более чем за сорок лет, хотя по высшему счету поэзией пронизано все, что представлено в его новых книгах, даже его выступления с трибун различных форумов, отстаивающие отечественную культуру. Без преувеличения: поистине диву даешься и радостной гордостью преисполняешься, видя по-уральски эпический размах его трудов и глубину их. Тут и искрометно-озорная сатирическая проза, и насыщенные весьма колючим по отношению к «рыночной» действительности юмором циклы миниатюр; немалый ряд страниц отдан красочным и улыбчивым детским стихам, в которых автор смело выводит на современный уровень лучшие линии традиций этого жанра. Серьезного отдельного исследования заслуживает раздел переводов; тут ограничусь лишь одним замечанием — в своих переложениях стихов иноязычных коллег по перу Ю. Конецкий остается собой, художником родного языка и своего личностного взгляда на жизнь, однако при этом он так «перевоплощается» в стилистике и в интонациях переводимого стиха, будь то баллада Киплинга, будь то песнь хантыйки, так воссоздает колорит и музыку творений другого народа, что перевод становится фактом русской поэзии. Ибо идет он как переводчик по единственно верному в этой литературной сфере пути — перелагает лишь то, что ему близко по душе, родственно по мироощущению… Сделано уральцем за десятилетия немало, а все ж, говорю, основа им созданного — собственно поэзия. Главный, самый весомый духовный груз, о котором автор сам сказал так:

Это — финал «Груза». А вот не цитаты — лишь названия стихотворений, красной нитью прошившие первый том: «В кузнице», «Кирпичи», «Завод», «Мастеровые», «Гидролог», «Камнерез», «Шофер», «На стройке», «Старатели». Не просто красная — суровая нить, стихотворная канва трудового, многообразного, напряженного, созидательного бытия. Того бытия, которому отданы были судьбы и родителей, и пращуров — и доля самого автора, уроженца уральского индустриального городка, — в самые юные годы он прошел основательную закалку в цехе, и сполохи раскаленного металла сроднились с жаром первых вдохновений; и вот кувалда

И — опять-таки! — никуда не уйти от все того же социально-вехового определения. Да, «вкусные», сочные, ладные строчки звонкого русского стиха, и однако же — в обоих смыслах явно советского производства. Из тех, что и в прежние времена были не в фаворе у пиитической «элиты» (она же «придворная оппозиция»), считались законодателями литературных мод чем-то второсортным, приземленным, грубым, чуждым утонченности и изяществу якобы высокоинтеллектуального стихотворящего «бомонда» (читай — «поэты эстрады», они же грядущие «прорабы перестройки»). Вспомним: такие понятия, как «народная основа поэзии» или «поэзия труда», о коих изредка с одобрением отзывались идеологические «смотрящие» в официозно-отчетных текстах, оными же столоначальниками и их «высоколобыми» любимцами в кулуарах подвергались высокомерному осмеянию, — стоит глянуть лишь на издевательские пародии уже забытых ныне А. Иванова и 3. Паперного… А уж в постсоветские времена «могильщиками советской литературы», во множестве засевшими во всяких административных «швыдких» ведомствах и редакционно-издательских фирмах, этот — едва ли не самый плодородный — пласт русской словесности минувшего века и вовсе предан забвению. Объявлен не существовавшим. «Отменен»… Сей глагол в новом качестве я услышал еще в начале 90-х от одного из впавших в нищету «живых классиков»; с горьким вздохом он говорил: «Мои книги отменены новой властью!»

…Нет, поверьте, я не ухожу «в сторону» от конкретных размышлений над творчеством Ю. Конецкого, напротив: тем и знаменателен для меня выход его «ПСС», что, как почти никакое другое, это издание заставило задуматься над судьбами нашей литературы недавних десятилетий в целом. На то и «друга в поколенье» творчество, товарища по трудовой стезе… Ведь что и говорить, немало нашлось в «демократическо-либеральные» годы и таких пишущих, что сами «отменили» былые страницы своих книг (имя им создавшие) из-за их «советскости», тематики завода и пашни. А то и дальше пошли, как один некогда громогласный (и действительно даровитый) поэт, в былые годы клеймивший оппонентов-«западников» как «духовных власовцев», а в начале 90-х на страницах своего журнальчика, уже гибнувшего, опубликовавший роман-восхваление власовской армии… А вот мой уральский сверстник не изменил ни себе, ни знамени нашему рабоче-крестьянскому, и в первых двух книгах его трехтомника звучание определяют прежде всего стихотворения и поэмы, обращенные к трудовой воле «Каменного пояса» — она же и воля духовная, к судьбам ее вершителей, как давних, прославленных, так и тех, кто кровным, семейным родством был связан с автором:

И это тоже — отмененные стихи? Строки, проникнутые чудом восторга от удивительной, то противоречивой, то органичной слиянности двух стихий, среди которых зрела юная душа: заповедной красы уральской горной природы и заводских зарев, рождающих основу материальной силы страны; строфы сострадания и поздней сыновней нежности к людям, вынесшим на себе все тяготы грозовых эпох века, — «отменены»?.. Вот ответ на этот далеко не риторический (учитывая разрушительные погромы на ниве российской словесности) вопрос:

Сей — тоже далекий от риторики, выстраданный душой художника слова — вдохновенно-чеканный постулат не Ю. Конецким создан, но без преувеличения скажем: он и ему принадлежит. Замечательная уральская поэтесса Любовь Ладейщикова, его многолетняя соратница и мать его детей, воедино с ним выдохнула эти строки, когда они с несколькими земляками-единомышленниками создавали Цех Поэтов, стремясь отстоять среди «союзписа-тельских» расколов и раздраев честь отечественного искусства стиха, «прицельного искусства», — говоря словами Конецкого, относящимися к резьбе по камню; однако слово не тверже ли самоцветов и алмазов! Своего рода эпиграфом к тем борениям стала ранее написанная Юрием Валерьевичем блистательная миниатюра, не случайно и посвященная самой родной женщине и музе:

Не могу не упомянуть здесь о двух не просто знаковых — «знаменных» штрихах зрелой полосы жизни поэта, когда человек вроде бы осторожней и рациональней в поступках становится. В те же дни распада и разрухи, в начале страшного 93-го, протестуя против унижения литераторов «демократическими» властями, Конецкий на заседании еще не разогнанного тогда городского Совета объявил голодовку — и держал ее, покуда не добился пусть малых, но ощутимых сдвигов со стороны администрации… А тремя годами позже на губернаторском приеме в честь приезда Б. Ельцина в его бывшую «партийную вотчину» он отказался «поручаться» с бывшим свердловским «персеком», когда тот обходил ряды приглашенных. Под объективами телекамер и недобрыми взорами «свиты» президента Юрий демонстративно отвернулся… Признаюсь, при всей своей ненависти к ельцинскому режиму и к его кровавому главе, я все же счел бы произошедшее всего лишь жестом — из тех, пусть смелых, жестов, на которые нередко идут «общественные люди» ради придания социальной значимости своему имени; счел бы… не знай я уже давно творчество и судьбу своего уральского сверстника. У него это был не жест — поступок.

Ибо все творческое бытие Юрия Конецкого — поступок. С самого начала и по сей день, когда он перешагнул рубеж седьмого десятка… С юных лет, когда под бдительным надзором «борцов с опиумом для народа» он слагал строки о вдовах, что в храме поминают своих погибших мужей, отцов и детей:

И вот дожило стихотворение конца 60-х «В церкви» до часу, когда древние, как земля, женские молитвы слышатся во вновь открытых храмах — уже по убиенным в Чечне, в Афганистане, на Пресне 93-го, в иных «горячих точках»: что, это тоже «отмененные» страницы поэзии? Черта с два!

Настоящая поэзия — всегда опровержение стандартно-стереотипных взглядов на искусство стиха, всегда бунт против несостоятельных «канонов». Вышедшие книги стихотворений и поэм уральского подвижника словесности, по-моему, символизируют вот что: плеяда (термин «поколение» слишком общий и расплывчатый) русских советских поэтов, взращенных трудовым бытием, выросших с «историко-генетическим» наследным миросознанием верности родной стране, ее почве, — плеяда, пришедшая в литературный цех конца 60-х и начала 70-х минувшего века, доказала за десятилетия своей работы прежде всего животворность созидания как доминирующего пути отечественной поэзии, как сердцевинной основы лирико-философских и социально-исторических исканий в мире стиха. Множеством своих итоговых страниц (будем верить: итоги предварительные) Ю. Конецкий напрочь опровергает «культово»-лживые утверждения о том, что традиция изображения человека в труде — индустриальном ли, сельском или художественном, — якобы противоречит «интеллектуализму» творчества, глубине мысли или чувственно-эмоциональной раскованности строк. Произведения, созданные им еще в молодые годы, свидетельствуют об органично усвоенной «школе дум глубоких», о том, что главные лучи таких разных светил нашего духовного космоса, как Н. Заболоцкий, П. Васильев и Н. Рубцов, в личностно-авторском горниле духа обрели свой самобытный сплав. Вот строфы «После грозы»:

Вслушиваешься в это обновленное звучание древнего амфибрахия — и ощущаешь воедино две стихии родной земли: неподвластную нам (и слава Богу) мощь природы — и в природе нашей, людской, в глубинах подсознания укоренившуюся грозовую стихию нашей давней и недавней Истории… Такой поэт — будь он воистину выкован и закален заводским металлом — не может не различать стозвучье и стоцветье роскоши зеленого царства трав и лесов, особенно если это — и нива его предков, и край его детства. Мало у кого из пишущих сверстников моих так «перекликаются» меж собой — порою и в «гармонии контрастов», в явственной трагедийности — трубные и ревущие гласы вот уж точно «тяжелой» промышленности и певучие нежные ноты заповедно-родных уголков сельщины. Причем, как правило, именно в таких «перекличках» проявляется собственно стиховое мастерство автора, проступает искусная строфика, утонченная архитектоника строк:

Этот брод (тут уж без метафоры можно сказать — поистине в огне) для Конецкого — понятие «Дом». Во всем его многообразии. И тот деревянный — изба окраинная, где жил в детстве,

Вот провидческая суть поэзии: созданный в 60-х образ сегодня стал символом… Это и Дом как очаг, гнездо любви, нежности и родства, создаваемый лирическим героем и его сверстниками. Это и Дом — как Родина. Как судьба. Как Поэзия — и все это тоже подверглось гибельным напастям. И ради сохранения такого Дома тоже необходим поступок. И самопожертвование, способность к коему — одна из главных основ русской православной души: понимание этого по нарастающей чувствуется в трехтомнике… Центральной, самой драматической страницей этой панорамы стало, по-моему, стихотворение «Отцовский дом» — микроповесть, внутреннего нравственно-психологического, событийного и социального заряда которой иному пишущему на немалую поэму хватило бы. Взрослые сыновья приезжают в дальнее село к вдовому отцу-старику: пожар спалил отчий дом, и они его строят вместе заново. И вот уже «на стропилах» дом, и старик падает и, умирая, признается сыновьям: он сам поджег старую избу, чтоб только сыновья вспомнили, где их Дом. Где их Родина… Жертва вечерняя… «Всего-то оставалось дел немного:/Достукать крышу да поставить печь…»

Да, такой поэт — не из тех, кто, оглядываясь на свое прошлое, мнется и уверяет: мол, «не был, не состоял, не участвовал…», кто стыдливо «обновляет» на нынешний лад или вовсе вычеркивает сугубо «советские» свои творения. Был, участвовал! — потому есть и сегодня! — вот что говорит Юрий Конецкий и от своего лица и от лица своих трудовых ровесников, тех, кто, может быть, ни разу в жизни не произнес слов «гражданственная честь» и «патриотизм», но для кого они святы смолоду… Потому-то он целиком воспроизвел во втором томе «Уральский временникъ» (так в подлиннике) великолепный свод поэм, раскрывающих дивную, горестную и прекрасную историю Урала именно как «станового хребта» России. А вошли в этот впечатляющий эпос не только произведения, рисующие портреты ратных вождей, вождей духовных, созидателей, промышленников и купцов (Ермак, Татищев, Демидовы, Ползунов, Симеон Верхотурский), но и такие поэмы, как «Кумачовый год», где воссоздано революционное время, а одним из главных героев стала такая, мягко говоря, неоднозначная личность, как Я. Свердлов. Но — утверждаю! — Конецкий глубоко нрав в том, что знакомит новых читателей и с такими эпическими страницами своей поэзии. И не только потому, что в них нет ничего конъюнктурного («при Советах» они с великим трудом шли в печать), и грешно «улучшать» свой творческий облик задним числом. Это — печать нашей Истории: разве мало мы понесли потерь из-за того, что из нее многое вычеркивалось в угоду политповетриям?! Полнокровие художественно-исторической картины, созданной поэтом-гражданином, — лишь оно может стать подлинным хлебом духовным. Сказал же сам автор в своем стихотворном комментарии к этому своду: «Я следовал бесхитростной задаче, в архивах документы теребя, понять, как Время шло, смеясь и плача… Жил ненавидя, радуясь, любя».

Так и сегодня живет мой талантливый уральский сверстник, подвижник Русского Слова, кипучий и неутомимый поэт Юрий Конецкий. Да разделят читатели его новых книг эту участь.

Опубликовано в журнале «Наш современник» № 11, 2008

ПРИЧУДЛИВАЯ ПЕСНЬ ПРИЧУДЬЯ

Сето — едва ли не самый неизвестный «общественности» народ из тех, что ныне зовутся малочисленными. Не раз бывало: человек даже с глубоким интересом к этнографии знает, что где-то живут нивхи и юкагиры, слыхал о караимах и алеутах, но ничего не ведает о племени, обитающем гораздо ближе — на землях вокруг святой Псково-Печерской обители и Изборска, рядом с Псковско-Чудским озером, в краю, столь же красивом по природе своей, сколь и по имени, — в Причудье…

Сето, древнеправославные и стойкие в своей «русской» вере люди, близкие по языку эстонцам, карелам и вепсам, всегда хотели оставаться собой. Сето, по общему признанию прибалтов и скандинавов, — самый трудолюбивый народ среди населения Балтии и севера Европы.

Но если материальную сторону культуры сето (шедевры ткачества, скажем) наши энтузиасты и подвижники не только спасают, но и возрождают, то их эпос и фольклор оказались сейчас практически невостребованными. Им и прежде не везло, никто в советские годы не стал бы переводить эпические сказания сето, ведь Пеко, герой одноименного эпоса, богатырь-полубог, запросто беседует и с Христом, и с Николой-угодником. Насквозь пронизаны православными мотивами и другие сказания о нем, кроме того, в них и не пахло никогда «антифеодальными», «бунташными» тенденциями. Нынче же… Нужна ли кому-нибудь фольклорно-эпическая сокровищница исчезающего народа?.. А ведь перевести хоть часть ее — немалый труд, требующий времени.

Вниманию читателей предлагается одно из множества песенных сказаний, бытовавших среди приозерных сето, в рыбацких селениях. (Мальчишкой, бывая на разных торжествах в домах дальних — по отцовско-дедовской линии — родственников, заполнил несколько общих тетрадок записями этих сказов.) Их излюбленный герой — рыбак, богатырь Айво. В одних сказаниях преобладают христианские мотивы, в других царит язычество, с лешими, водяными и домовыми. У предлагаемой песни, кстати, есть два варианта: в одном Айво перед каждым своим деяньем усердно молится, в другом — обходится без «Отче наш». Первый вариант очень колоритен, но второй — вдвое короче, поэтому я и хочу предложить именно его. Хотелось бы, чтобы читатели прониклись пониманием самобытности «причудливого» народа по имени сето…

АЙВО И ОДНОГЛАЗАЯ ЩУКА

Сказка народа сето